Лиза Гамаус – Развод. Пульс (не)нормальный (страница 9)

Он смотрит на меня с нескрываемым удивлением.

— Вы не знаете? Вероника больна. Но я не готов пока раскрывать эту смертельную во многих отношениях тайну. У меня есть свой интерес, поэтому я с вами разговариваю, но я должен поосмотреться и кое-что проверить, прежде, чем мы продолжим.

— У вас есть интерес? — не совсем понимаю я.

— К тому же, час, который я вам милостиво подарил, подошёл к концу. У меня нет больше свободного времени на сегодня.

— Когда мы встретимся опять? Евгений, вы не можете вот так бросить меня на полуслове, — мне становится страшно оставаться в неведении, когда муж крутится около этой хищницы. Мало ли что может произойти, и я наделаю непростительных, а то и непоправимых ошибок просто потому, что ничего толком не знаю, как и Никита, возможно.

Евгений не может не видеть моё отчаяние.

— Завтра не обещаю, а вот послезавтра в это время здесь же, — он встаёт из-за стола, — можете включить телефон. До свидания, Наталья!

Он идёт к выходу, я смотрю ему вслед.

Глава 9. Чистка

Никита

Утренняя конференция — это всегда немного театр.

Пять врачей, планёрка в переговорной с видом на парковку. Я стою у белой доски, рисую схемы, раздаю указания, а сам смотрю сквозь людей. Мои мысли далеко. Вчера. Она. Её губы, её запах, я в ней, и потом её голос: «После того, как я получу обещанное».

— Никита Леонидович, — голос завотделением Соболева выводит меня из транса. — Что скажете по протоколам стимуляции? У нас две пациентки с низким овариальным резервом.

— Стандартный антагонист, дозировки по весу, контроль на пятый день, — говорю я на автомате. — Дальше.

Следующим докладывает Смолина. Молодая, амбициозная, но грубая, как базарная баба перед лотком помидоров. Врач от Бога, как она себя называет. Но пациенты жалуются. Вчера пришла официальная жалоба от супружеской пары из Одинцово.

— Елена Павловна, — я смотрю на неё в упор. — Объясните мне, что произошло с пациенткой Жигаловой?

Смолина не краснеет, но морщит нос.

— А что произошло? Я сказала ей правду. У неё индекс массы тела под сорок, и она хочет ЭКО. Я объяснила, что сначала нужно похудеть, иначе риски выше, чем шансы.

— Цитирую жалобу, — я беру распечатку. — «Врач Смолина заявила, что я жирная корова и мне не нужен ребёнок, а нужна диета». Это так?

Смолина краснеет. В кабинете тишина.

— Я не говорила про корову, — бормочет она. — Я сказала про высокий риск.

— Пациенты часто гиперболизируют, — вставляет Соболев.

— Не надо никого защищать, — обрываю я. — Елена Павловна, вы хороший специалист, но ваша прямота граничит с хамством. Сделайте выводы. В следующий раз — выговор. Всё, свободны.

Врачи расходятся. Я остаюсь один в переговорной, смотрю в окно. Дождливая Москва, ремонт ороги, пробки. Через два часа я должен быть в Сокольниках. Она выходит с работы в шесть.

День тянется как резина. Я проверяю текучку: отчёты, заявки, кредиты, которые надо переподписать. Пациенты в клинике раздражают. Коллеги — тоже. Я пью кофе чашку за чашкой, но сонливость не проходит. Или это не сонливость. Это тупая тяжесть, которая навалилась после встречи с Вероникой. Я под гипнозом.

В пять срываюсь с места. Говорю секретарше, что уехал к инвестору. Сажусь в машину, выезжаю на Садовое, потом на Третье кольцо, потом на Щёлковское шоссе. Сокольники. Знакомый район. Я бывал здесь раньше, когда Кристина жила в старой коммуналке, прежде, чем переехала в тридцатиэтажный человейник.

Паркуюсь напротив её работы — частный диагностический центр «Моё здоровье». Она работает медсестрой в процедурном кабинете. Выходят в шесть. Я жду.

Ровно в шесть ноль пять дверь открывается. Она выходит — невысокая, худая, с тёмными волосами, собранными в пучок. На ней синее худи и джинсы. Идёт быстрым шагом к метро. В ней ничего не изменилось.

Я выхожу из машины, перехожу дорогу. Догоняю её.

— Кристина.

Она вздрагивает. Оборачивается. Глаза расширяются — сначала от испуга, потом от узнавания.

— Никита Леонидович? — голос дрожит. — Вы… что вы здесь делаете?

— Соскучился, — улыбаюсь я. — Садись в машину, поговорим.

— Нет, — она пятится. — Нам не о чём разговаривать. Ты меня уволил, пригрозил. Я ничего никому не говорила, как обещала.

— Верю. Но есть разговор. — Я беру её за руку. Крепко, выше локтя. — Садись, говорю.

В тот же миг я нажимаю на крошечный шприц-капсулу, зажатый в ладони. Игла тонкая, короткая — она даже не чувствует. Весь укол занимает меньше секунды, пока я сжимаю её плечо, делая вид, что тяну к машине. Препарат прозрачный, без цвета и запаха. Через полчаса он начнёт работать. А через час сердце Кристины, которое и так барахлило — я помню, она жаловалась на аритмию, пила какие-то таблетки, — остановится.

Она пытается вырваться, но я сильнее. Затаскиваю её в машину, на заднее сиденье. Она садится, вся напряжённая, смотрит на дверь.

— Не бойся, — говорю я, садясь рядом. — Я не трону. Ответишь на вопросы и пойдёшь.

— На какие вопросы? — она дрожит. Но не от холода. От страха.

— У тебя слабое сердце, Кристина, — тихо говорю я. — Не нервничай.

Она сглатывает.

— Кто к тебе приходил? Или звонил. Про меня.

— Никто, — слишком быстро.

— Кристина, не ври. — Я смотрю ей в глаза. — Вероника Бром. Она тебя нашла. Что ты ей сказала? Сколько она заплатила?

Она бледнеет. Молчит. Потом выдавливает:

— Ничего я не говорила. Она позвонила, спросила про тебя. Я сказала, что мы работали вместе, и всё.

— И про эмбрионы? — я придвигаюсь ближе. — Про то, как я «терял» эмбрионы пациенток? Ты ей это рассказала?

— Нет! — она почти кричит. — Клянусь, Никита! Я не дура. Я знаю, что ты можешь. Я ничего не говорила.

— Тогда откуда у неё запись разговора? — мой голос становится тише, почти ласковым. — Та самая, где ты меня шантажируешь. Она показала мне. Дала послушать. Значит, ты записала и продала.

Кристина плачет. Слёзы текут по щекам, она вытирает их рукавом.

— Я не знаю, о чём ты. Это не я. У меня нет записи. Я ничего не продавала. Может, она сама записала? Ты же в клинике разговаривал, там камеры везде.

— Камеры не пишут звук, и я ни с кем на эту тему, кроме тебя, не разговаривал, — отрезаю я. — Ладно. Допустим, не ты. Но ты будешь молчать. Обо всём. О наших встречах, об эмбрионах. Если кто-то спросит — я тебя уволил за некомпетентность. Поняла?

— Да, да, — кивает она. — Я всё поняла. Никита, я тебя любила. Зачем ты так?

Она врёт. Я знаю. Она любила только мои деньги. И мои перспективы.

— Выходи.

Она открывает дверцу, вываливается из машины, шатается. Я закрываю дверь, пересаживаюсь на водительское сиденье. Смотрю в зеркало заднего вида: она стоит на тротуаре, смотрит вслед. Потом разворачивается и быстро идёт в сторону метро.

Я выдыхаю. Всё. С ней покончено. Через час или два её сердце остановится. Препарат не оставляет следов. Аритмия, слабое сердце, стресс. Естественная причина. Никто не будет копать. Даже если приедет полиция, вскрытие покажет то, что и так известно: у неё было больное сердце. Даже в моей клинике смогут это подтвердить.

Ещё одна ниточка оборвана. Она была опасным свидетелем.

Теперь осталась только Вероника. И Наташа. Но Наташа пока не в счёт.

Завожу двигатель и еду в «Хеликс». Я не могу остановиться. И не хочу.

Ошибки быть не должно.

Глава 10. Пёс

Никита

Я еду в «Хеликс», и руки на руле не дрожат. Это странно. Только что я убил человека. А что мне оставалось делать? Я много чего успел ей наговорить за два года. Что-то она смогла записать на телефон, что-то нет, но измену тоже могла. Перешлёт жене, когда время придёт. Она подленькая, такая на всё согласная мышка себе на уме, которую надо пожалеть за несчастное детство.

Наверное, уже лежит на тротуаре, или в метро, или её увезла скорая, или… неважно. Я не чувствую ничего. Она предатель. Мелкая ничтожная меркантильная тварь.