Лиза Гамаус – Развод. Пульс (не)нормальный (страница 8)
Бегу в спальню. Закрываю дверь. Меня колотит. Я физически держу руку на губах, чтобы не крикнуть ему про «Хеликс», про то, что я его видела в мятой рубашке с взъерошенными волосами.
А он?
Он затих.
Ложусь в кровать. Смотрю в потолок. Глаза сухие. Слёз нет. Только злость. И страх. И внутри — маленький холодный комок, который говорит мне:
Откуда это? Какое главное? Подсознание включает режим форс-мажора, пару раз такое было.
Слышу, как он проходит в гостиную, ложится на диван.
Я не сказала, что видела его. Я не сказала, что видела его у «Феникса». И это — моё оружие.
Он думает, что я всего лишь ревнивая жена, которая бесится из-за анализов. Хотя… Нет никакого хотя.
Это даёт мне время.
Время, чтобы понять, что он скрывает.
Время, чтобы собрать доказательства.
Время, чтобы его уничтожить.
Глава 8. Человек, который видел слишком много
Наташа
Кафе «Винил» оказывается маленьким подвальчиком, где стены увешаны пластинками, а вместо стульев — винтажные кресла. Пахнет кофе, старым деревом и ностальгией.
Я прихожу за десять минут до трёх. Сажусь в углу, заказываю американо и прокручиваю в голове легенду. Пластинка есть. Она хранится дома, я просто не взяла её с собой, потому что хотела сначала убедиться, что эксперт настоящий.
Дверь открывается. Входит мужчина — лет сорок, спортивный, загорелый, тёмно-русые волосы. Он крупнее Никиты, пошире в плечах. Не знаю, почему сравниваю. Одет в серую хлопковую куртку с накладными карманами и светлые джинсы. Неброско, но как-то по-особенному. В руке солнечные очки. Оглядывает зал, видит меня, одиноко сидящую с чашкой кофе, и направляется ко мне.
— Наталья?
— Да. Евгений Викторович?
Кивает. Садится напротив. Смотрит тяжело, исподлобья.
Я узнаю его. Два года назад мы делали ивент для биотех-конференции в «Экспоцентре». Один из докладчиков выступал с лекцией о редактировании генома. Интересно рассказывал, я слушала. У него был низкий голос ещё. Это был этот мужчина, точно.
— Мы знакомы? — спрашиваю осторожно.
Он прищуривается.
— Ваше лицо мне тоже знакомо, — я узнаю голос. — Вы работали на одной конференции пару лет назад? Что-то со светом или звуком? — спрашивает, явно вспомнив.
— Да. Я иммерсивный дизайнер. Организовывала световое сопровождение.
— А теперь коллекционируете джазовый винил? — в его голосе появляется недоверие, точнее, даже подозрение. — Странный поворот карьеры.
Он уже всё понял. Или почти всё. Отступать поздно.
— Евгений Викторович, я солгала про пластинку, — говорю прямо. — Её не существует. Но мне нужна ваша помощь. Я заплачу.
Он не встаёт. Не зовёт охрану. Просто смотрит — долго, тяжело, изучающе.
— Говорите быстро, пока я не ушёл. Что вам нужно?
Делаю глоток эспрессо, чтобы унять дрожь.
— Вероника Бром. Вы знали её отца. Вы знаете её. Я хочу понять, чего она хочет от моего мужа.
Он молчит. Откидывается на спинку кресла.
— А муж ваш кто?
— Никита Стрельцов. Репродуктолог. Клиника «Сириус».
Швецов закрывает глаза. На секунду мне кажется, что он усмехнётся и уйдёт. Но остаётся.
— Клиника «Сириус», — повторяет он. — Наслышан. Слежу за профессией. Я тоже репродуктолог, как никак.
Он делает жест официанту.
— У нас есть час примерно, — говорит он мне, потом официанту: — Двойной эспрессо. А вы? — ко мне.
— Ромашковый чай и печенье, — быстро говорю, вспоминая, что голодная.
Официант уходит. Швецов наклоняется ближе.
— Вы влипли, Наталья. Скорее всего, сильно. Положите телефон на стол и выключите его при мне.
Выключаю. Кладу экраном вниз.
— Рассказывайте, — командует он.
И я рассказываю. Про вечеринку в «Фениксе». Про то, как Вероника подошла к нам, назвала меня по имени, похвалила мою работу. Про то, как Никита побледнел, как его рука дёрнулась, как он согласился на консультацию в девять утра, не спросив ни о чём. Про его отказ от диагностики, про его ложь про операцию, про то, что я видела его машину у служебного входа в «Фениксе» вчера вечером.
Швецов слушает, не перебивая. Пьёт эспрессо маленькими глотками. Когда я заканчиваю, он ставит чашку и говорит:
— Ваш муж — дурак. Но не безнадёжный. Пока.
— Объясните.
— Вероника Бром — дочь профессора Аркадия Брома. Вы знаете, кто это?
— Наслышана. Биохакер. Сидел за убийства. Погиб в тюрьме.
— Не «погиб». Его убили. Заказное. Свои же. Потому что Бром знал слишком много и обещал слишком многим. Но его дело живёт. В лице дочери.
Он замолкает, смотрит в сторону. Я жду.
— Я работал с Бромом пять лет. Сначала аспирантом, потом ведущим специалистом в его подпольной лаборатории. Я видел, что он делал. Я помогал ему редактировать геном эмбрионов. Мы создавали людей с заданными свойствами. Устойчивость к болезням, повышенный интеллект, определённый цвет глаз. Заказчики были богатыми, очень богатыми. Из разных структур.
— Значит, у него были обширные связи, — выдаю я нехитрую мысль.
— Конечно. Иногда клиенты расплачивались инсайдерской информацией.
— За что его посадили? — я опять блещу интеллектом.
— Лучше скажите, за что его так долго не сажали. Официально он получил обвинение в убийстве, а неофициально, много чего. В том числе и участие в политических играх с властью. Кому-то он прижал хвост, и тот отомстил. Давайте без лишних подробностей и имён. Дела давно минувших дней, тем более, речь не о Веронике конкретно, а о её умершем отце.
— Вы ушли намного раньше?
— Я сбежал, когда понял, что Бром начал использовать для экспериментов не только эмбрионы, но и живых людей. Бездомных, мигрантов, тех, кто не сможет пожаловаться. Однажды я зашёл в лабораторию ночью и увидел человека на столе. Он был в сознании. Без наркоза. Бром проверял регенерацию тканей. Я не выдержал. Собрал вещи и уехал в лес. Сменил имя, стёр все документы. Но Бром меня нашёл. Сказал: «Ты будешь молчать, или твоя семья заплатит». Силы неравные, как вы понимаете.
Евгений сжимает крутит чашку вокруг своей оси, придерживая её за ручку.
— Зачем вы мне это рассказываете? — спрашиваю тихо.
— Потому что Вероника хуже отца.
У меня внутри всё холодеет и обрывается. Я чувствую, вернее, предчувствую, что Никита действительно вляпался, но пока ещё не знаю основного — насколько глубоко. Я пока ещё не знаю, зачем она вышла на него.
—У отца была хотя бы идея — наука, прогресс, победа над смертью, — продолжает Евгений. — У неё — ничего. Только холодный расчёт. Она хочет выжить. Любой ценой.
— Выжить? От чего?