Лиза Гамаус – Развод. Пульс (не)нормальный (страница 5)

— Если я отправлю это Наташе, — Вероника говорит спокойно, почти ласково, — она подаст на развод. Ты потеряешь её, клинику, репутацию. Ты станешь посмешищем в профессиональном сообществе — репродуктолог, который сам не может зачать. Муж, который обманывает жену. Ты этого хочешь?

Я молчу. Мои руки лежат на столе, и я вижу, как они дрожат.

— Есть другие доноры. Я дам тебе контакты. Любые, — я тоже с ней на «ты». Тварь!

— Мне нужна именно Наташа, — Вероника наклоняется вперёд, я вижу её грудь и чувствую запах её духов — холодный, металлический, как запах крови. — У неё идеальный HLA-тип. И я не спрашиваю. Я ставлю условия. У тебя две недели, Никита.

Она произносит это спокойно, даже лениво, и смотрит на меня своими зелёными глазами — без страха, без сомнения, без жалости.

Я сижу и смотрю на неё. На её губы, которые только что вынесли мне приговор. На шею, на ключицы, на блузу, под которой угадывается тело, созданное для того, чтобы сводить мужчин с ума. И во мне что-то ломается. Не разум — нет, разум уже в отключке. Что-то другое. Инстинкт, который отвечает за бегство или нападение. Я выбираю нападение.

Я вскакиваю с кресла. Она даже не моргает. Я нависаю над ней, хватаю её за плечи — она не сопротивляется. Я притягиваю её к себе и целую.

В поцелуе нет нежности. Ни капли. Это поцелуй обречённого, который хватается за последнюю соломинку. Это ярость, смешанная со страхом, и ещё что-то низменное, животное, что кричит: если ты меня убиваешь, то хотя бы раз в жизни я возьму своё.

Её губы холодные. Но она отвечает. Не отталкивает, не бьёт по лицу. Отвечает — спокойно, расчётливо, как будто изучает меня. Её язык скользит по моим губам, и я чувствую привкус корицы и власти. Она целует меня так, чтобы я запомнил: я здесь не главный.

Я отрываюсь от неё, тяжело дыша. В паху горит. Я смотрю на неё — её макияж не смазался, волосы не растрепались, только глаза стали чуть темнее. И улыбка. Та же самая улыбка Снежной Королевы.

— Никита, — говорит она тихо, почти шёпотом. — Ты смелый. У тебя всё получится.

Я прижимаю её к стене. Одна рука на её талии, другая — на затылке. Я шепчу ей прямо в губы:

— Скажи, куда и когда. Я приду.

Она не отворачивается. Её пальцы легко касаются моего подбородка, отстраняют меня на миллиметр.

— Вечером, — говорит она. — В моём офисе. Часов в девять.

— Где твой офис?

— «Феникс». Последний этаж. Скажешь охране, что ты ко мне. Тебя пропустят.

Она высвобождается из моих рук — одним плавным движением, как будто меня и не было. Поправляет блузу, хотя она и не сбилась. Берёт свой портфель.

— Не опаздывай, Никита. Я не люблю ждать.

Она идёт к двери. Я смотрю на её ноги, на покачивание бёдер, на то, как туфли на шпильках вдавливаются в ковролин.

Она останавливается на пороге. Оборачивается.

— И да, — улыбается. — Ты симпатяга. Жаль, что это ничего не меняет.

Дверь закрывается. Я остаюсь один.

Я сажусь обратно в кресло. Встаю. Иду к окну. Смотрю на серое небо, на дождь, который всё идёт и идёт. Потом перевожу взгляд на своё отражение в стекле. Мужчина в дорогом костюме, с идеальной укладкой и дрожащими руками. Предатель. Трус. Животное.

Я думаю о Наташе. О том, как она смотрит на меня доверчивыми глазами. О том, как заваривает ромашку по ночам. О том, как сказала вчера: если ты меня обманываешь…

Я думаю о Веронике. О её губах, о её голосе, о том, как она меня уничтожила за пятнадцать минут. И как я только что сам себя уничтожил окончательно, потому что поцеловал её не из страсти даже — из слабости.

Я достаю телефон. Пишу Наташе: «Сегодня задержусь, будет сложная операция. Не жди».

Она отвечает через минуту: «Хорошо, люблю тебя».

Глава 5. Коллекционер

Наташа

Шуйский не хочет мне помогать. Я сижу в его кабинете второй час, пью уже третий кофе, а он всё мнётся.

— Наташ, ты не понимаешь. Швецов — параноик. Он любую незнакомую активность воспринимает как угрозу. Если он заподозрит, что я дал тебе контакт, он меня просто похоронит. Не в прямом смысле, но для меня его доверие дороже.

— Игорь, этот тип живёт в лесу, ни с кем не общается, забор трёхметровый. Как ты с ним вообще держишь связь?

— Я не держу. Мы пересекались два раза за последние два года. Он сам вышел на меня, когда ему понадобилось организовать закрытый показ одной… специфической коллекции. И то, в итоге, потом отказался.

Я настораживаюсь.

— Коллекции? Он что, собирает что-то?

Шуйский молчит. Крутит ручку. Потом вздыхает:

— За что только Стрельцова я тебе такие вещи рассказываю? Ох…— вздыхает Шуйский.

— Да ты вспомни, сколько раз я тебя выручала и сколько клиентов привела. За это и рассказываешь. Я же не одуванчик. Мы с тобой почти пять лет уже работаем.

На самом деле никто с шефом на «ты» не общается, кроме меня. Моя привилегия. К тому же, я всегда держу дистанцию и никаких сексуальных поползновений себе не позволяю, поэтому он чувствует себя со мной свободно и не напрягается. А Шуйский, к слову, очень состоятельный мужик и с огромными связями.

— Слушай, если я тебе скажу, ты должна будешь использовать это очень аккуратно. Он моментально раскусит, если переборщить. Но без крючка ты к нему вообще не подойдёшь.

— Так дай крючок.

Он открывает ноутбук, что-то долго ищет, потом читает мне шёпотом, как заговорщик:

— У Швецова три страсти. Первая — старые медицинские инструменты XIX века. Особенно те, которые использовались для первых опытов по пересадке. Он за ними охотится по всей Европе. Вторая — редкие издания по евгенике и генетике, до 1945 года. Третья — винил. Джаз. Коллекционирует пластинки 50-60-х, только оригинальные прессы.

Я задумываюсь. Медицина и евгеника — слишком опасно, он сразу поймёт, что кто-то из его прошлого меня подослал. Джаз — нейтральная территория. Я не эксперт, но могу быстро подтянуть матчасть. У меня есть друг-звукорежиссёр Паша Круглов, который тащится от винила. За час он меня научит базе.

— Джаз, — говорю я. — Я позвоню ему как коллекционер. Скажу, что мне предложили купить редкую пластинку, но я сомневаюсь в подлинности. Мне нужна консультация эксперта. Шуйский, ты можешь хотя бы подтвердить, что он действительно разбирается?

— Он эксперт уровня «лучше не бывает». Но Наташ… если он узнает, что ты врунья, ты потеряешь его навсегда.

Я не отвечаю. Я уже набираю Пашин номер.

Шуйский отпускает меня пораньше, чтобы я встретилась с Кругловым. Хорошо ещё, что он в Москве, и его офис недалеко. Пока везёт.

Сообщение. Никита.

«Сегодня задержусь, будет сложная операция. Не жди».

Что-то меня царапает в этом сообщении. Сложная операция обычно планируется на первую половину дня.

Сажусь в машину и еду к Паше. Когда-то мы с ним оформляли международную выставку современного искусства, там было много звуковых эффектов, пения птиц и так далее. Пока готовили — сблизились, и иногда пересекались потом по работе.

Встреча с Пашей занимает не более получаса. Он быстро отвечает на мои вопросы, скидывает несколько ссылок, чтобы я ознакомилась с материалом, и мы расстаёмся. Всё по-деловому, быстро и без лишних разговоров. Человек, который занят и который ценит каждую минуту.

Время есть. На часах всего без пятнадцати семь. Рука сама берёт телефон. Была не была.

Голос в трубке глухой, недовольный, как у человека, которого оторвали от важного дела.

— Швецов.

— Евгений Викторович, меня зовут Наталья. Я коллекционирую джазовый винил. Мне дали ваш контакт как эксперта по редким прессам. Вы могли бы мне помочь?

Пауза. Долгая. Я слышу, как он дышит.

— Кто дал?

Я готова к этому вопросу.

— Общий знакомый. Он попросил не называть имени, сказал, что вы не любите лишней огласки.

— Это правда. Чего вы хотите?

— У меня есть пластинка, — я начинаю блефовать чисто, без дрожи. Благо опыт презентаций клиентам в «Ауре» приучил врать с выражением лица. Всё, кто в бизнесе, всегда учатся правильному общению с клиентами, — Я купила её на закрытом аукционе. Пресс Blue Note 1568, первая партия, 1957 год. Но я сомневаюсь в подлинности. Мне нужен взгляд профессионала.

Он молчит так долго, что я думаю — бросил трубку.