Лиза Гамаус – Развод. Пульс (не)нормальный (страница 15)
Наташа. Она не хочет ехать в клинику. Я чувствую это каждой клеткой. Эти её «перенесём», «у меня питч», «давай в другой лаборатории». Она что-то знает. Или догадывается. Или кто-то ей подсказал. Подсказал? Кто это ещё? Надо бы как-то проследить круг её общения. А то я совсем отключился от того, как она живёт.
Я сжимаю ручку так, что она трещит.
Если бы я просто взял и…
Мысль приходит сама, но я её сразу отгоняю. Нельзя. Это безумие.
Но если она не едет добровольно?
Она не поедет. Я знаю. И тогда Вероника не получит своё. А если Вероника не получит своё, она расскажет Наташе про бесплодие. И про Кристину. И про всё остальное. Моя жизнь рассыплется за один день.
Ударить по голове. Тихо, аккуратно, чтобы не сильно. Она потеряет сознание. Я скажу, что ей стало плохо — как в прошлый раз, только теперь по-настоящему. Привезу в клинику. Сделаю забор. Она ничего не вспомнит. Анализы покажут, что я брал яйцеклетки. Но я подпишу поддельными анализами и спишу их на донора.
Я закрываю глаза. Передо мной — её лицо. Наташа. Доверчивое, испуганное, не понимающее, почему муж вдруг стал таким.
Ты с ума сошёл, Никита. Ты не можешь ударить жену. Ты не можешь её обмануть. Ты не можешь…
Но я уже обманываю. Четыре года.
Я встаю, иду к окну. Сегодняшнее чистое московское небо выглядит каким-то укором. Пятый этаж. Внизу — машины, люди, жизнь. Моя жизнь превратилась в ад.
Я чувствую, как по спине течёт пот. Руки дрожат. Я смотрю на свои пальцы и не узнаю их. Это руки убийцы? Нет, я не убивал. Я только… подумал. Это ещё ничего не значит.
Но мысль уже здесь. И она не уходит.
В дверь стучат.
— Да, — хрипло говорю я.
Входит правдолюбка Смолина, строгая, с глазами, которые всё видят. Она работает в клинике с самого начала. И она знала Кристину. И довольно близко.
— Никита Леонидович, можно на минуту?
— Конечно, Елена Павловна, — я сажусь обратно в кресло, стараясь выглядеть спокойным.
Она прикрывает дверь и подходит ближе.
— У меня печальная новость. Кристина Григорьева, наша бывшая медсестра, вчера умерла. Сердечный приступ в метро. Врачи не смогли её спасти. Мне позвонила её сестра.
Я смотрю на неё. Не знаю, что изображать. Не готов. Не так-то просто, оказывается. Не потому, что я не знал, что так и будет. Я знал. Я собственноручно это сделал. Но сейчас я должен сыграть.
— Какая сестра? У Кристины есть сестра? — спрашиваю я, и мой голос звучит ровно. Слишком ровно.
— Да, старшая сестра, — Смолина смотрит на меня в упор. — Вы не слышали? Ей было всего тридцать два. Вы могли бы помочь с похоронами?
— Я? С какой стати? — говорю я. Вырвалось. И тут же понимаю: надо добавить эмоций. — Ужасно. Соболезную.
Она молчит. Смотрит. Её взгляд — как рентген.
— Вы с ней работали несколько лет, — замечает она. — Действуйте так, как вам позволяет совесть. Сестра сказала, что вы были последним, кто её видел живой.
— Откуда вы это взяли?
— Кристина успела ей позвонить из метро прежде, чем начался приступ.
Какая ещё сестра? Первый раз слышу. Эта замухрышка, наверное, всё рассказывала про нас. Не удивлюсь, что они обе придумали план, чтобы Кристина смогла от меня забеременеть. Я краем глаза видел один раз, как она сплюнула мою сперму после минета в пластиковый стаканчик и быстро задвинула его куда-то там подальше. Я не придавал этому значения, идиот, посмеивался, а она вынашивала планы. И эта старшая сестра, наверное, ещё и учила её, что делать. Сучка!
— Мы работали, — перебиваю я. — Но потом она уволилась. У нас были сугубо профессиональные отношения, — не то говорю. Никак не могу взять себя в руки.
— Понятно, — Петухова кивает. — Просто я знала, что вы были ... Некоторые говорили…
— Сплетни, — я улыбаюсь, но улыбка выходит кривой. — В клинике всегда много сплетен. Вы же знаете. Идите и работайте, Елена Павловна. И повежливее с пациентами.
— Её зовут Светлана. Она может рассчитывать на вашу поддержку, я не поняла? Гроб с телом надо отвезти в Краснодар к родителям.
Как же я хочу заткнуть её поганый болтливый рот, вышвырнуть её вон, уволить, но я не могу её уволить. От этой бабы будет много шума и проблем, она не сглотнёт, как Кристина.
— Слушайте, Елена Павловна, я не против помочь родственнице нашей бывшей коллеги. Предлагаю собрать с каждого сотрудника клиники по тысяче.
— Этой суммы недостаточно, Никита Леонидович, и потом…
— Что потом? — я срываюсь на её прямолинейность и повышаю тон, почти ору.
— Простите, но я уже сказала всё, что хотела. Вот номер банковской карточки Светланы. Дальше, как сочтёте нужным.
— Не забывайтесь, Елена Павловна! — я никак не могу успокоиться.
Она выходит из кабинета, а я едва сдерживаюсь, чтобы не запулить по двери справочником, который лежит у меня на столе, как только эта дверь закрывается.
Остаюсь один.
Она знает. И не только она. Они все знают про меня и Кристину. И теперь они смотрят на меня, ожидая реакции.
А я не реагирую. Потому что внутри — пустота. Я убил её. И не чувствую ничего, кроме страха. Страха, что кто-то узнает. Грызёт прямо. Мерзкое чувство.
Но никто не узнает. Препарат не оставляет следов. Сердце было слабое, это всем известно, она не раз жаловалась и отлёживалась. Всё естественно.
Никто не узнает.
Я повторяю это как мантру.
Вечером в машине пытаюсь дозвониться до Вероники. Третий звонок, четвёртый. Сбрасывает.
Пишу: «Наташа не едет. Что делать?»
Ответа нет.
Через час: «Мне нужно с тобой встретиться. Срочно».
Тишина.
Она игнорирует. Она меня бросила? Нет, ей нужны яйцеклетки. Она не может меня бросить. Но она молчит. И это хуже всего.
Что делать с этой Светланой? Нервы. Надо было разыграть печаль и отправить деньги сразу. А я полез на рожон, да ещё со Смолиной. Перевожу семьдесят тысяч. Хватит с них всех. Увы, это ничего не меняет.
«Очень сожалею и соболезную. Держитесь, Светлана. Готов был посильно помочь. Стрельцов.» — пишу коммент.
Бросаю телефон на пассажирское сиденье. Сижу в машине у своего дома. Домой не хочется. Там Наташа. Она будет пить свою ромашку, смотреть на меня с подозрением, задавать вопросы. А я не смогу врать. Или смогу? Я уже не знаю.
Завтра снова попробую уговорить её. Если не получится — будет другой план. Тот, который я придумал сегодня. Тот, от которого мне страшно.
Я выхожу из машины, иду в подъезд. Лифт. Коридор. Ключ в замке.
Наташа на кухне. Ромашка. Ноутбук. Она поднимает голову:
— Ты поздно.
— Устал, — говорю я.
Что я ещё могу ей сказать? Глаза бы мои никого не видели, и её в том числе.
Прохожу на кухню, пью воду, беру в рот пару черешен со стола.
— Тело всё гудит. Я спать.
Она не спорит. Через некоторое время она приходит в спальню, ложится на кровать. Я смотрю в потолок и думаю: как я дошёл до этого? Когда я стал тем, кто бьёт жён? Пока не бьёт. Но уже думает об этом.