Лиза Гамаус – Развод. Пульс (не)нормальный (страница 12)

— Иди уже.

Выхожу из офиса. На улице — солнце, жара, московская пыль. Сажусь в машину, включаю кондиционер. Не могу сразу сообразить, как ехать.

Швецов торопится. Сменил планы. Говорит «срочно». Что случилось? Что он узнал? Или… что ему сказали?

Глава 12. Сардельки

Наташа

Захожу в «Винил», и в первую секунду, пока глаза привыкают к полумраку, я сразу вижу знакомый силуэт, но почему-то воспринимаю его не как Евгения Швецова — параноика, свидетеля, угрозу или шанс, а как мужчину, который, если честно, очень даже…

Тело опять заявляет о своей автономии, посылая странные сигналы наверх, то есть в голову.

Евгений сидит в углу, в том же кресле, где вчера мы говорили о Броме и о том, как я «влипла». На столе — чайник, две чашки с блюдцами, салфетки. Никакого кофе, никакого алкоголя. Только чай. Зелёный, с жасмином, пахнет садом и свежестью.

Он поднимается при моём приближении. И в этот момент я замечаю то, чего не заметила вчера. Он не просто высокий. Он — статный, подтянутый, плечи — как у человека, который не сидит в офисе днями напролёт, а ходит, плавает, бегает. Или просто умеет держать себя в форме.

На левом запястье — тонкий серебряный браслет. Старый, потёртый, будто он носит его много лет и не снимает.

Глаза — светло карие. Сегодня я замечаю в них не холод, а какую-то усталую теплоту. Может, я просто хочу её увидеть. А может, она там есть. У него лёгкая щетина, но не небрежная, а какая-то намеренная. Когда он улыбается — а он улыбается краешком губ, едва заметно, — у него появляются мелкие морщинки у глаз. Не старческие, не уродливые. Живые.

Сажусь напротив него, и на мгновение мы молчим. Он смотрит на меня, и я чувствую, как он тоже видит меня сегодня — не просто как женщину, которая хочет разобраться с мужем. Он видит меня как Наташу. Как ту, которая умеет слушать. Ту, с которой можно говорить.

Он медленно наливает чай. Движения спокойные, уверенные. Пауза между нами становится почти интимной. Я отвожу взгляд, делаю глоток. Чай обжигает, но мне это нравится.

— Срочно, значит, — говорю я, стараясь звучать деловито. Но голос предательски дрожит. И я знаю, что он это слышит.

— Телефон, — кивает он на пустое место на столе.

— Да, простите, — я быстро кладу перед ним выключенный телефон.

— Я проверял кое-что, — тихо говорит он. — У меня есть контакты в старой системе. Узнал, что Вероника на этой неделе трижды связывалась с одним человеком. Кто — не скажу. Но этот человек — поставщик биоматериала. Из старых, ещё отцовских. Не уверен, что кроме меня о нём кто-то помнит.

— Поставщик? Какого биоматериала? — я никак не могу сложить в голове, что он имеет в виду, и почему это так важно, что он вызвал меня.

— Спермы. Элитной. Для тех, кто не хочет пользоваться стандартными донорскими банками. Наверняка он выполнял её заказ. Вероника что-то готовит и не без участия вашего мужа.

— Моего мужа? Ну, да… он же репродуктолог… - бормочу я. — Зачем ей сперма от какого-то поставщика? В клиниках полно доноров.

Швецов усмехается.

— В клиниках — анонимные доноры с минимальным скринингом. А Вероника хочет эксклюзив. Ей нужна сперма от мужчины с идеальным геномом: высокий IQ, отсутствие наследственных заболеваний, определённая внешность — светлые волосы, голубые глаза, рост выше 185. Таких доноров не найти в обычных банках. Их выращивают… вернее, отбирают. За ними ведётся охота.

— Кто этим занимается?

— Есть люди. Они находят кандидатов — студентов престижных вузов, спортсменов, реже шоубиз. Платят им деньги, берут анализы, замораживают материал. Клиентам продают под видом «премиум-донорства». Дорого. Очень дорого.

— И Вероника доверяет этому поставщику?

— Абсолютно. Он работал с её отцом. Он знает все протоколы, все требования. И он никогда не подводил. Потому что боится. Если он продаст некачественный материал или обманет — он труп. Бром не шутил, и дочь не шутит.

Я молчу. Сжимаю чашку с остывшим чаем.

— Никита, я, мне кажется, не знаю главного, а вы знаете. Тут всё дело в этой женщине, в её хотелках. Она мутит и явно чего-то добивается. И добивается очень решительно. Что с ней не так? Вы вчера обронили… — не знаю, как подобрать слова, чтобы он меня не послал, чувствую, что это самый главный вопрос, и от ответа на него зависит очень многое, если не всё. — Скажите, чем она больна? — смотрю на Евгения, не мигая.

— Я вас понимаю, Наташа. Но я не должен вам этого говорить, — делает паузу. — Об этом никто не должен знать, и я думаю, мало, кто знает. Единицы. Я в их числе, потому что я из команды её отца, и мне велено молчать под страхом смерти, — он странно пожимает плечами, — и я не шучу.

— Вы женаты? — пытаюсь я разрядить напряжение и вернуться к вопросу чуть позже.

— Холост. Точнее, в разводе.

— А дети у вас есть?

— Есть сын. Уже студент.

— Понятно. Вы несёте ответственность за своих близких и не хотите рисковать.

— То, что я с вами встречаюсь, да ещё и второй раз, говорит о многом. Но это мои дела и мои счёты.

— Счёты по отношению к Веронике?

— Вам не нужна эта информация. Я слишком мало вас знаю, чтобы вам доверять, Наталья. Вы даже мне не сказали, кто вам дал мой телефон и направил ко мне, — щурится Евгений.

— А если я вам скажу, кто этот человек, вы мне скажете, чем больна Вероника Бром, и как её болезнь связана с моим мужем? При этом, я допускаю, что они уже любовники, но их сексуальная связь, по моему мнению, это следствие, а не первопричина. Я права? — была не была. Я готова сдать Шуйского ради такого дела. И так всё летит к чертям. Мой брак так точно.

— Ох, женщины! Как вы только умудряетесь всё смешать в кучу и выдать это за один вопрос? — Евгений улыбается. Улыбается и смотрит на меня как-то по-человечески, свободнее. — Вы слышали когда-нибудь об информации, которая стоит миллионы?

— Нет. Вы имеете в виду, что информация о её болезни столько стоит?

— Это совсем не сложно понять, как мне кажется. Когда у вас многомиллионный бизнес, акции, ценные бумаги, огромное количество партнёров, связанных с вами контрактами, то ваше здоровье имеет чуть ли не основное значение в стоимости этих активов. А тут вдруг появляется блогер, который на голубом глазу сообщает о смертельной болезни Мадемуазель Бром, и о том, что ей осталось совсем немного на этом свете. Как вы считаете, блогер рискует? — он делает жест официанту, — здесь очень вкусные сардельки из индейки и овощи на гриле, не хотите разделить со мной обед?

— Хочу. С удовольствием, — не уходить же, когда я в шаге от раскрытия тайны. Да и поесть не помешало бы. Нет, он не скажет. Будет водить за нос и потом уйдёт. Даю только десять процентов, что скажет.

— Так вы готовы назвать мне имя человека, который дал вам мои контакты?

Его это интересует прежде всего потому, чтобы понять, из какой вообще я оперы, и кто за мной стоит.

— Эта информация, может, и не стоит прям миллионы, но моей работы стоить может, — делаю я первый шаг. Прости меня, Игорёк!

— Шуйский, — сразу догадывается Евгений. — Ещё вчера вечером я был почти уверен, что это он. У вас с ним очень близкие отношения, раз он пошёл на это?

— Мы давно работаем. Всякое было. Я ему пару раз сильно помогла. Но личного ничего между нами нет, если вы это имеете в виду.

— Я давно его не видел, несчастного царя, — тут он берёт телефон и набирает номер. — Алло, да! Как зовут девушку, которую ты мне прислал для светской беседы? Да, полное имя, — Евгений смеётся. Видимо, Шуйский ему крепко ответил. — Понял, спасибо. — Он отключается и кладёт телефон на стол рядом с моим. — Вы можете мне показать паспорт?

— Могу, — я тут же лезу в сумку и достаю документ.

Он смотрит паспорт, почему-то все страницы. Любопытство, как норма

— Ну, что ж, Наталья Вадимовна, вы сами ко мне пришли, я вас не искал. Значит, так тому и быть. Приготовьтесь.

Перед столиком нарисовался официант с дымящимися сардельками.

Глава 13. Кукла Ника

Наташа

Её называли «Кукла Ника» с пятого класса.

Начинает Евгений говорить, а я начинаю слушать самым внимательным образом.

И не потому, что она была красивой, хотя красивой она была, пугающе красивой, как кукла из витрины антикварного магазина, которую ни одна девчонка не решится пеленать или посадить рядом на стул, кормить кашей и учить уму разуму.

Её называли куклой, потому что Вероника Бром никогда не одалживала ручку, не передавала записку, не задерживалась после уроков, не смеялась над шутками и ни разу никого не пожалела. Никто не видел её плачущей, злой или влюблённой. Она просто была. И всё.

К ней подходили с просьбами — она молча смотрела сквозь. К ней прикасались — она отстранялась. Никаких подружек и никаких разговорчиков.

В шестом классе мальчишки поспорили: кто заставит Веронику испугаться и закричать? Проиграли все. Она даже бровью не повела, когда ей на парту положили дохлую мышь. Просто переложила в ведро. Без гримасы, без дрожи.

В седьмом классе классная руководительница вызвала её на разговор:

— Вероника, ты какая-то... безучастная, безразличная к жизни класса. У тебя всё в порядке дома? Мы можем поговорить.

— В порядке, — ответила Вероника. — Звоните отцу.

Если бы учительница продолжила, то нарвалась бы на грубость. Вот это Вероника умела — хамить и не думать о последствиях. Но учительница вовремя прикусила язык.