Лия Юкай – Вспомни (страница 2)
– Тати, прости.
Я стояла над ним, как и много-много раз, как и в детстве, когда он был еще младенцем и смотрел на меня своими большими синими глазами, с тогда уже черными как смоль ресницами. В то время мы были счастливы, все вместе вчетвером, эти синие большие глаза улыбались, не знали горя, слез, страха и… порезов вен.
Костя наконец-то осмелился встретиться со мной взглядом, мое сердце обливалось кровью, подкатывал ком. Я начала нервничать и, сложив руки на груди, держалась изо всех сил, чтобы дрожь, что била меня изнутри, не выдала, как мне больно смотреть на младшего брата.
Я коротко улыбнулась, погладила его непослушную густую шевелюру, пытаясь не показывать своего внутреннего состояния.
– Костик, я буду спать в твоей комнате, если что, позови меня, я приду.
Он коротко кивнул или мне показалось. Я развернулась, чтобы выключить ноутбук и лампу, но Костя перехватил мою руку в воздухе, будто не было боли и его порезов. Взгляд был тверд и решителен. На секунду я испугалась, не помню, чтобы мой брат, которого я считала размазней, когда-либо был таким собранным, особенно после его этих выходок. Тонкие бледные искусанные до крови губы невротика сжались в полоску, лицо вытянулось, и он коротко сказал:
– Нам нужно завтра бежать.
И отключился.
Знакомство с воспоминаниями.
Вот так закончился один из последних дней того апреля. Последнего нашего апреля, когда мы были вдвоем, когда мы были сестрой и братом. Вдвоем против всего мира, но так было не всегда.
До десяти лет я была типичной розовой девочкой, с мягким характером, бантиком в черной копне волос и непременно с белым мишкой под мышкой. Мишку дарил мне отец, когда мне пришлось одной лежать в инфекционке с кишечной инфекцией. Да, готовить мама не очень-то умела… И однажды просто плохо помыла яйца перед готовкой, наградив меня щедрой диареей и рвотой. С Костей у нас разница 5 лет, тогда он был младенцем, и именно поэтому мне пришлось лежать одной в больнице.
Я часто любовалась им, когда он спал в своей кроватке, такой крошечный человек, невероятно черные ресницы обрамляли синие глаза, и я всегда удивлялась, как возможно выглядеть так взросло в младенчестве?
Отец много работал, чтобы нас содержать: на основной работе водителем автобуса, а вечером брал шабашки по соседям и знакомым, типа мужа на час. Он тоже не мог находиться со мной в стационаре, иначе мы бы просто остались голодными и голыми. Мне пришлось лежать в больнице в отдельной палате из-за того, что у нас в городе была эпидемия коклюша, и меня не могли положить к остальным детям в общие палаты. Было ужасно одиноко и грустно, отец приходил каждый вечер, в промежутках между работой и шабашками, и в один из дней принес мне белого медведя. Маленького, сантиметров 15, белоснежного с черными глазками-бусинками, мягкого и нежного до умопомрачения.
С ним я не расставалась, таскала с собой везде и всюду, никому не разрешала брать, даже Косте, ведь это был подарок от папы, мой личный, сокровенный, напоминающий о любви и доме, в одинокие дни стационара.
У нас было прекрасное, веселое, дружное детство, хоть и бедное. Папа всегда проводил с нами время по возможности, родители старались нас развлекать как могли и как позволял их бюджет. Я всегда помогала по дому, мне было не напряжно, я была счастлива. Я не ревновала и страшно любила брата, я так его ждала.
Помню, однажды нужно было снять показания с электрического счетчика, и мама, уже глубоко беременная, полезла на стол, записать цифры. Счетчик находился под потолком, как у многих, а со стула она не доставала ввиду низкого роста. В какой-то момент она оступилась и упала, я страшно испугалась и сразу побежала к серванту, где у нас стояли иконы. Я молилась. Молилась, чтобы с братом в животе у мамы было все хорошо… Я его уже обожала и боялась за него, хотя он еще не родился.
Ну, а после моего 10-го дня рождения все изменилось и пошло по одному месту. Этот день я помню особенно ярко. Через пару дней после моего апрельского дня рождения отец начал вести себя странно, появилась агрессия, он срывался на маме и нас. Плохо спал по ночам, просыпался с криками, мог всю ночь смотреть телевизор. Мама наверняка думала о любовнице, но со мной, ребенком, этими мыслями не делилась. Я тогда об этом даже и не думала.
Даже не помытая сразу кружка после чая вызывала скандал, при этом он мог пойти на работу в трехдневных носках и с пятном от бутерброда на футболке. Мог проспать будильник на работу, не прийти ночевать домой, мол, отрабатывал штраф ремонтом автобуса в АТП. Шабашки сошли на нет, он перестал их брать. Можно было подумать, что ко всей этой картине он еще и начал пить, но нет. Он не пил и ничего не употреблял, по крайней мере, никогда не был замечен с перегаром и со зрачками размера планетарного масштаба. Да и принцип у него был, если уж не ЗОЖ, то не употребляй, да убит не будешь (веществами и алкоголем, он имел в виду).
Мама начинала нервничать, хотя старалась нам этого не показывать. Появлялся легкий тик левого глаза и тремор рук, когда я спрашивала перед сном, почему нет папы. По обычаю, в нашей детской, с двумя кроватями по разные стороны, отец ставил стул посреди комнаты, чтобы нам было его видно, брал любую книгу в руки и читал сказку перед сном. Он всегда старался это делать и успевать с работы домой к нашему отбою. Но на самом деле он не читал, а придумывал сказки на ходу, у нас даже не было детских книжек, жили очень-очень скромно. Костик был совсем мал, и конечно, не подозревал, что книга в руках у отца – это не сборник сказок, а “1000 и 1 способ приготовления картофеля”. И когда я научилась читать сама и поняла это, эта тайна отца, один с ним секрет на двоих, давало мне ощущение незримой крепкой, нежной связи с отцом, чувства благодарности. Он САМ придумывал нам сказки, ну что могло быть милее?….
Случай, который перевернул наш идеальный мир, произошел первого мая. Костя во время игр раскидал железный конструктор по квартире. Одна из немногих игрушек, что у него были по наследству от меня. Папа, выходя из душа, наступил на детальку. Моментально Костя получил оплеуху, он рыдал так, что слышно было с десятого по первый этаж. Мама была в шоке, мой отец, самый добрый и ласковый в мире, самый сильный и любящий, впервые поднял руку. Щека Кости моментально распухла до невероятных размеров и сразу налилась отеком. Он жутко испугался, не понял, за что получил и что произошло, убежал и спрятался за диван. Отец орал благим матом, что-то типа: “я тебя породил, я тебя и убью”, но в более нецензурной форме. Бублики от пирамидки и вещи бытовой утвари летали по квартире с неистовой скоростью и силой, угрожая угодить кому-нибудь в голову. Я испугалась за Костю, а мать просто сидела в ступоре и не шевелилась, будто потеряла связь с реальностью. Хьюстон не на связи, спутник вышел из строя.
Мне пришлось быстро соображать, ситуация выходила из-под контроля, хотя какой контроль, если отец был не в себе, а мать вообще в прострации. Я выбежала на секунду на кухню, не переставая прислушиваться к крикам отца, схватила стакан со стола и немедленно наполнила его водой из-под крана. Вернувшись в комнату нашей квартиры, где Костик рыдал и прятался под диваном, а мать по-прежнему продолжала на нем сидеть как истукан, я с разгона своего маленького роста плеснула полный стакан в лицо отцу.
Не ожидал. Оторопел. Я заглянула в его пустые глаза, я никогда не видела его таким и мне стало страшно, мелкой дрожью электрического разряда по телу пробежали мурашки. Все мои клетки мозга и инстинкт самосохранения кричали, нет орали, чтобы я так же спряталась за диван, где рыдал брат.
Я, как маленький зверек перед разъяренным львом, драконом, чудовищем, стояла молча, не сводя глаз с отца. Его мокрые волосы спадали на лицо, то ли вода от вылитого мной стакана, то ли слезы, что-то покатилось по щекам. Он моргнул. Ясность и осознанность возвращались к нему медленно и постепенно, плечи стали опускаться, руки как плети бесцельно болтались у бедер. В руке, я только сейчас заметила Кекса, так я назвала медведя. Кекс был беспощадно зажат в удушающий руке отца.
“Это могла бы быть шея Кости”, – вдруг подумала я, и содрогнулась от этой мысли.
Костя продолжал орать, мать тупо смотрела в одну точку за моей спиной. Все, что отделяло их от отца, это маленькая хрупкая, розовая десятилетка с бантом в волосах. Капли со стакана капали мне на ноги, я так сильно сжимала его в руках, готовясь кинуть стакан в папу, если он тронется с места в их сторону, что у меня побелели костяшки.
“Чтобы ни случилось, я буду стоять”, – думала я.
Шумный выдох. Отец шевельнулся. Приходит в себя или готовится? Я напряглась, неотрывно смотря на него и не зная, чего ожидать дальше…. Не поднимая головы (эту же привычку потом взял и Костя, когда был в чем-то виноват) он молча протянул мне Кекса. Медведь был мокрый, скомканный и какой-то уставший, потрепанный. Пару секунд я смотрела на игрушку, которую обожала самой нежной любовью и которая так стала мне ненавистна в секунду. Немая картина продолжалась пару минут, а мне казалась вечностью. Продолжая сжимать стакан в качестве возможного оружия для обороны, я твердо посмотрела на отца и коротко сказала: