Лия Миддлтон – Что случилось прошлой ночью (страница 71)

Шарю взглядом по рядам в поисках Руперта. Я просила его не приходить, но все равно жду его появления. Его здесь нет.

Оглядываю зал суда, но все уставились на судью и отвернулись от нас. Лишь один человек смотрит на меня через плечо пронзительными голубыми глазами.

Хелен.

– Доброе утро, – здоровается судья, кивая каждому адвокату, и устраивается в своем большом кресле. Кожаная обивка слегка поскрипывает, пока судья поправляет мантию. – Можете садиться.

Я опускаюсь на стул, не сводя глаз с судьи. Под париком у него виднеются седеющие волосы, лицо – дружелюбное. Доброе.

Пожалуйста, пусть он будет добрым.

– Ваша честь, – начинает секретарь, – первым в вашем списке стоит дело Короны против Эйдена Уильямса и Наоми Уильямс.

– Да. – Судья открывает лежащую перед ним папку. – Давайте начнем.

– Эйден Уильямс, пожалуйста, встаньте, – говорит секретарь.

Эйден встает, и я слышу его дыхание, тяжелое и учащенное.

– Эйден Уильямс, вы обвиняетесь в непредумышленном убийстве, попытке похищения ребенка и препятствовании отправлению правосудия. Вы признаете себя виновным в непредумышленном убийстве?

Слова «непредумышленное убийство» эхом разносятся по просторному залу суда. Вся пресса застыла в ожидании ответа Эйдена. Секретарь говорит профессиональным, лишенным эмоций голосом. Наверное, она постоянно слышит истории, подобные нашей. Интересно, насколько сложно ей оставаться отстраненной, держать дистанцию? А может, она глубоко переживает каждый раз, когда произносит «непредумышленное убийство» или «убийство»? Запомнится ли ей наше дело или завтра она проснется и сотрет себе память о прошлом дне, как компьютер?

Вспомнит ли она Фрейю?

Я поворачиваю голову лишь на самую малость. До этого момента я на Эйдена не смотрела. Боялась, что не выдержу. Даже в мировом суде, на следующий день после того, как нам предъявили обвинение, я отказывалась смотреть в его сторону. Даже когда чувствовала его взгляд на своем лице. Даже когда он прошептал мое имя.

Но теперь я позволяю себе взглянуть на него. Хочу видеть лицо Эйдена, когда он это произнесет.

– Признаю себя виновным, – бормочет он.

Мои руки начинают дрожать. Эйден говорил, что собирается признать свою вину. Но Оливия предупредила меня, что он может передумать. Его адвокат мог посоветовать ему не сдаваться, настаивать, что это был ужасный несчастный случай и что Эйден понятия не имел, что подвергает Фрейю опасности, когда вошел в мой дом глубокой ночью и попытался забрать ее.

– Вы признаете себя виновным в попытке похищения ребенка?

Эйден смотрит на меня, его зеленые глаза блестят от слез.

– Признаю.

– Вы признаете себя виновным в искажении хода правосудия?

– Признаю.

– Вы можете сесть.

Эйден плюхается на жесткий пластиковый стул и подается вперед, прислонившись лбом к стеклу.

Закрыв глаза, я жду, когда вызовут меня.

– Наоми Уильямс.

Быстро вскакиваю на ноги. Все журналисты поворачивают головы, чтобы посмотреть на меня, оторвавшись от своих блокнотов и быстро нацарапанных в них заметок.

– Вам предъявлено обвинение в препятствовании законному погребению и искажении хода правосудия, – говорит секретарь. – Вы признаете себя виновной в препятствовании законному погребению?

Мгновение я перекатываю это слово во рту, проверяю, какое оно на вкус, а затем выплевываю его.

– Я виновна. – Вкус у этого слова горький. Но не более мерзкий, чем я того заслуживаю.

– А в искажении хода правосудия?

– Виновна.

– Вы можете сесть.

Я сажусь и с силой выдыхаю.

Что теперь?

Судья выпрямляет спину и смотрит поверх очков на переднюю скамью адвокатов.

– Я ознакомился со всеми подробностями дела, но прежде чем мы перейдем к обсуждению смягчающих обстоятельств, не могли бы вы кратко изложить факты, мистер де Курси?

Со скамьи подсудимых мне видна только спина прокурора, но его черная мантия спадает с плеч, когда он встает, чтобы изложить судье свое видение фактов. Мантия поношенная, материал потертый и истончившийся по краям, и прокурор не прилагает никаких усилий, чтобы расправить его. Он начинает говорить, а я стараюсь не вслушиваться в его слова. Я столько раз слышала подробности дела, что мне кажется, будто я сама присутствовала при гибели Фрейи. Я прокручивала это в уме снова и снова. Словно какой-то рассказчик, всеведущий и жуткий, шептал мне на ухо об ужасных поступках Эйдена. И, если так посудить, я действительно присутствовала там. Я была в доме, беспробудно спала в его тишине, лежа в комнате прямо напротив лестничной площадки.

Спала.

Я погружаюсь в свои мысли, лишь смутно осознавая, что каждый из наших адвокатов по очереди излагает наши личные факты по делу. Смягчающие обстоятельства. Как будто что-то может смягчить то, что произошло.

Не хочу прислушиваться к тому, как мой адвокат упоминает тревожное расстройство и то, как оно привело к моей зависимости от снотворных таблеток. Или как зависимость от снотворных таблеток привела к тому, что Эйден забрал Фрейю и бросил меня. Или как мое прошлое вызвало последовательность событий, которые привели нас сюда, в этот самый зал суда.

И не желаю видеть выражение глаз судьи, когда мой адвокат просит смягчить приговор, чтобы у меня был шанс сохранить права на будущего ребенка. Когда он объясняет, что я лгала в первую очередь из любви к детям.

Деликатный стук заставляет меня отвлечься от мыслей. Это мой адвокат кулаком мягко постукивает в перегородку. Он жестом велит подойти к той части скамьи подсудимых, где есть щель между двумя стеклянными панелями.

– Простите, Наоми, – шепчет он, – судья спросил, сколько у вас недель беременности. Оливия не смогла ответить точно, тринадцать или четырнадцать, но он хочет знать конкретную цифру.

– В понедельник будет четырнадцать недель.

– Спасибо.

Адвокат широкими шагами возвращается к своей скамье, его мантия развевается за спиной.

– Ваша честь, в понедельник у мисс Уильямс наступит четырнадцатая неделя беременности, – сообщает он, и его голос разносится по просторному залу. – Как вы можете догадаться из произошедших событий, больше всего на свете мисс Уильямс хочет сохранить права на ребенка. Чтобы ей не пришлось страдать от потери и этого ребенка тоже. Она понимает, что приняла ужасное решение солгать, но сделала это от отчаяния. Все ее поступки были продиктованы отчаянной потребностью матери не допустить, чтобы у нее отняли детей. Я бы попросил вас принять это во внимание при вынесении приговора. Если у вас нет ко мне вопросов, на этом у меня все.

– Нет, вопросов нет, – отвечает судья. – Суд удаляется для рассмотрения дела. – Он переводит взгляд на скамью подсудимых, внимательно разглядывая нас обоих по очереди. – Учитывая характер этих преступлений и приговоры, которые вы, вероятно, получите, я не буду откладывать вынесение приговора до его оглашения. Сегодня я вынесу вам обоим приговор. Но вас отведут обратно в камеры.

Он встает, и секретарь тоже поднимается на ноги.

– Всем встать! – командует она, и я поднимаюсь вместе с Эйденом, с полицией, прессой, адвокатами и зрителями, и смотрю, как человек, который определит дальнейшую мою жизнь, спускается с трибуны и покидает зал суда.

– Всем встать! – объявляет секретарь.

Гудящий зал суда вновь затихает, когда секретарь объявляет о возвращении судьи.

Он кивает адвокатам, и некоторые люди в зале садятся, но я остаюсь стоять. Оливия велела мне не садиться, пока не разрешат, и я не хочу делать ничего, что могло бы оскорбить этого человека. И не просто человека – того, кто решит мое будущее. Весь последний месяц я пыталась подготовить себя к тому факту, что отправлюсь в тюрьму. Но меня страшит не сама тюрьма. Настоящий страх – тот тип страха, который разрастается на самом дне желудка и выплескивается через край, вызывая у вас тошноту, – я испытываю, гадая, какой срок мне дадут. Сохраню ли я права на этого ребенка? Или его тоже заберут?

Инстинктивно прижимаю руку к низу живота, где уже появился маленький аккуратный бугорок. В эту беременность живот начал округляться гораздо раньше, чем с Фрейей. Кажется, я где-то слышала, что это нормально для второй беременности.

Вторая беременность… Мой второй ребенок, еще не родившийся, все еще растущий внутри меня. А моего первого ребенка больше нет.

Эйден переступает с ноги на ногу, и шуршание его пиджака, который теперь мешком висит на его похудевшем теле, нарушает тишину в просторном зале. Наши с Эйденом позы – идеальное отражение друг друга: левая рука сжимает за спиной правую, одна нога заложена за другую.

– Вы можете сесть, – разрешает судья, вяло взмахнув рукой. – Подсудимые, пожалуйста, выслушайте приговор стоя.

Слезы выступают в уголках моих глаз, и ноздри раздуваются в попытке сдержать их, но ничего не получается. Глаза щиплет.

– Я ознакомился с доказательствами и услышал подробную историю и факты этого дела, – произносит судья торжественным баритоном. – Я прослужил судьей в Королевском суде почти пятнадцать лет, и это дело, связанное со смертью маленького ребенка, является самым трагическим за время моего пребывания на этом посту. Я могу лишь надеяться, что мне больше никогда не придется рассматривать подобное дело. И что ни один ребенок не будет страдать так, как эта девочка пострадала от рук одного из своих родителей.

Страдать. Фрейя страдала. А меня не было рядом, чтобы помочь ей. Чтобы поцеловать ее ушибы или прогнать все страхи.