Лия Миддлтон – Что случилось прошлой ночью (страница 70)

– Я решил, что она посчитает, будто Фрейя проснулась ночью и упала с лестницы в темноте. Я думал, она позвонит мне, или в «Скорую», или в полицию. Когда она наконец позвонила, я решил, что сейчас Наоми мне все расскажет. Но я совсем не ожидал, что она начнет лгать. А потом было слишком поздно. Мне тоже пришлось солгать.

– Почему вы предоставили нам информацию, которая подтвердила бы подозрения следствия в том, что Наоми убила Фрейю?

Я смотрю на экран. Эйден качает головой, оттягивает воротник пальцем. Я не моргаю. Не отвожу взгляда от его лица, внимательно наблюдаю, ожидая его оправданий. Почему он это сделал? Почему он пытался обвинить меня?

– Из-за будущего малыша, – шепчет он. – Незадолго до того, как полиция прибыла в дом, чтобы арестовать Наоми, она призналась мне, что беременна. И ребенок от меня. Я люблю Наоми – действительно люблю. Я сказал ей об этом, и это была правда. Но я ей не доверяю. И как только я узнал, что Фрейю нашли, то подумал, что так будет лучше… Я подумал, будет лучше, если ее обвинят и передадут мне этого ребенка после его рождения.

Эйден наклоняется вперед, обхватывает голову руками и рыдает. Раскачиваясь взад-вперед, он выкрикивает одни и те же два слова, снова и снова.

Прости меня.

45

Кейт нажимает кнопку, и экран становится черным. Усилием воли я заставляю себя подняться на ноги, впиваясь ногтями в потертый металл стола.

– Наоми? – окликает меня Оливия. – Может, вам лучше посидеть еще немного?

– Мне просто нужно подвигаться, – отвечаю я. Звук собственного голоса удивляет меня. Он такой тихий и спокойный.

Выхожу из-за стола и направляюсь к двери.

Эйден убил нашу дочь.

Сжав кулаки, начинаю мерить шагами небольшое пространство комнаты.

Возможно, он и не хотел этого – но сделал. Это полностью его вина.

Остановившись, прислоняюсь лбом к стене и пытаюсь сосредоточиться на ощущении ее шершавой поверхности и запахе сырости, который исходит от нее.

Он знал. Все это время он знал, что Фрейя мертва, и лгал.

Но разве ты не поступила так же?

– Нет. Это не одно и то же.

– Простите? – говорит Кейт.

Я не собиралась говорить это вслух.

Это не одно и то же. Я думала, что Фрейя упала в темноте с лестницы. Я не знала точно, что произошло, и верила, что потеряю последнее, что у меня осталось. А Эйден знал правду и хранил молчание. Он не мешал мне лгать.

Качаю головой, понимая, что вскоре больше не смогу контролировать мощную бурю, с ревом нарастающую в груди. Сосчитай до пяти. Раз, два, три…

Эйден пытался отнять Фрейю у меня. Он убил ее. И, если б Хелен не вмешалась, он бы свалил всю вину на меня.

Ярость вырывается из меня, подобно раскату грома. Я колочу кулаками в стену и пинаю ее, снова и снова. Кричу. Нечеловеческим воем, как умирающее животное. Точно так же я вопила и рыдала, когда обнаружила Фрейю у подножия лестницы. И теперь мне приходится терять ее снова.

Костяшки пальцев уже кровоточат, но я продолжаю бить по стене. Никто не пытается остановить меня. Никто не пытается меня успокоить. И я не хочу, чтобы меня успокаивали. Продолжаю кричать, пока крики не переходят в рыдания, и, выбившись из сил, падаю на пол – как скомканный листок бумаги, без раздумий отброшенный в сторону.

– Наоми?

Открываю глаза, но веки воспалились и набухли. Не знаю, как долго я так просидела, но поднимаю глаза и вижу Дженнинга и Уокера, которые терпеливо ждут, возвышаясь надо мной.

– Где Оливия? – хрипло спрашиваю я, ощущая боль в горле.

– Я здесь, Наоми. – Она выглядывает из-за спины Уокера. – Не хотите попить воды? Вам следует попить воды.

Она опускается на колени рядом со мной и протягивает мне маленький пластиковый стаканчик. Дрожащей рукой я подношу его ко рту, и Оливия придерживает стаканчик, наклоняя вперед, чтобы мне было удобнее пить. Я с благодарностью делаю глоток.

Мой разум и тело оцепенели. Что бы сейчас ни случилось, я этого не почувствую. Не испытаю боли. Такое впечатление, будто каждый нерв в теле утратил чувствительность. Не так давно я сгорала от боли и гнева, но сейчас… Не ощущаю ничего. Вообще ничего.

– Мне теперь предъявят обвинение?

– Да, – отвечает Дженнинг. – Нам нужно отвести вас к стойке регистрации.

Я киваю, не в силах ответить никаким другим способом.

Оцепенелая, я иду за ними, низко опустив голову, по лабиринту коридоров к стойке регистрации. И с каждым шагом я думаю только о Фрейе.

– Не могли бы вы встать здесь, пожалуйста? – говорит Уокер, указывая на место у стойки.

Делаю шаг вперед, широко расставляю ноги, чтобы принять устойчивое положение, насколько это возможно, и готовлюсь услышать перечень своих преступлений. Дженнинг и Уокер останавливаются по обе стороны от меня.

К нам подходит Оливия.

– Вы в порядке? – шепчет она, сжимая мое плечо. Тушь размазалась у нее под нижними ресницами, коротко стриженные волосы, которые были так шикарно и гладко уложены, когда я впервые увидела ее, теперь растрепаны. Вряд ли Оливия понимала, что ее ждет, когда ответила на ночной звонок и приехала в полицейский участок.

Я киваю ей и поворачиваюсь обратно к полицейскому, сидящему по другую сторону стойки за компьютером. Это он сейчас предъявит мне обвинение.

– Наоми Уильямс, вы обвиняетесь в преступлениях, связанных с воспрепятствованием законному погребению и искажением хода правосудия, – перечисляет он тусклым, монотонным голосом, словно читает наименования товаров в списке покупок. – Детали этих преступлений заключаются в том, что с двадцатого ноября этого года вы скрывали смерть своей дочери Фрейи Уильямс и ввели полицию в заблуждение, заявив о пропаже человека. Вы хотите что-то сказать в ответ на предъявленные обвинения?

Я качаю головой. Что тут скажешь?

– Наоми Уильямс, – продолжает полицейский за стойкой, – вы заключены под стражу, поскольку у нас есть серьезные основания полагать, что вы не явитесь на заседание суда, если вас выпустят под залог. Вас проводят в камеру, и завтра вы будете доставлены в мировой суд на первое слушание по вашему делу.

– Постойте… я не сбегу. Обещаю. Пожалуйста, можно мне вернуться домой? – Мой взгляд лихорадочно перебегает с одного полицейского на другого и останавливается на Дженнинге – единственном, кто не отворачивается от отчаянной мольбы в моих глазах.

– Поверьте, Наоми, мы делаем это не для того, чтобы наказать вас, – говорит он. – Но я знаю, как сильно вы не хотите терять своего ребенка. И мы не можем рисковать тем, что вы скроетесь.

Женщина-полицейский обходит стойку и берет меня за локоть. Оливия делает шаг ко мне.

– Наоми, увидимся завтра утром, хорошо? – говорит она. – В мировом суде. И я загляну к вам в камеру.

Безучастно киваю. Я не в состоянии ничего чувствовать или даже понять, что мне следует чувствовать. Я – призрак. Ничего более.

Женщина подталкивает меня локтем, и мои ноги приходят в движение. Шаг, еще шаг. Левой, правой. Левой, правой. Хлопает дверь. Оглядываюсь и замечаю, что меня больше не держат за локоть. Я нахожусь в камере, и дверь закрыта. Твердый металл. Непробиваемый. Медленно поворачиваюсь: эта камера точно такая же, как та, в которой я была раньше, за исключением того, что лишенный крышки унитаз из поцарапанного металла находится в противоположном углу. И кровать стоит у противоположной стены. Словно картинку перевернули.

И я тоже – перевернутая картинка. Все такая же, какой была вчера в это время. Но совершенно другая. Прошлой ночью я говорила Эйдену, что люблю его. Просила его вернуться ко мне и нашему ребенку. Он тоже признался мне в любви. И, возможно, он действительно меня любит. Но этого недостаточно. Никогда не было достаточно, чтобы доверить мне нашего ребенка. Никогда не было достаточно, чтобы подумать обо мне, а не о себе.

А еще есть Хелен. Вчера она была лишь женщиной, которая забрала моего мужа. Лучшей подругой, которая предала меня. А теперь выяснилось, что, если б не она и ее показания против Эйдена, во всем обвинили бы меня. И все бы поверили, что я убила Фрейю. Даже я сама.

Я больше не вернусь домой. Меня будут держать в камере, пока я не признаю себя виновной. А я признаю себя виновной.

Тогда я отправлюсь в тюрьму.

А позже у меня заберут новорожденного ребенка.

46

Пять недель спустя

– Всем встать! – кричит секретарь, открывая боковую дверь в зал суда.

Входит судья, и все встают практически одновременно. Зал суда полон, наши адвокаты сидят в первом ряду, а позади них – Дженнинг, Уокер и Кейт с мрачными лицами и в официальных костюмах. Перед ними на столе лежат папки с доказательствами, прихваченные на всякий случай.

В самом конце зала, за стеклянной стеной находимся мы с Эйденом, разделенные лишь охранником, который сидит на стуле между нами. Левую половину зала занимают ряды для публики. И они полны людей. Я не смотрела новости, – в тюрьме старалась избегать телевизора и возвращалась в свою камеру, если кто-нибудь переключал канал на программу новостей, – но слухи до меня доходили. И некоторые заключенные получали свежую прессу. Наше дело прогремело на всю страну. Статьи о нас занимали первые полосы и им посвящали главные репортажи, даже в преддверии Рождества и Нового года. Мать, которая солгала о пропаже своей дочери. Мать, которая спрятала тело своего ребенка. Отец, который виновен в смерти малышки. Я увидела заголовок на первой полосе прежде, чем успела отвернуться: колонки текста и большая фотография моего лица. «Мать или чудовище?»