Лия Миддлтон – Что случилось прошлой ночью (страница 60)
– Значит… – продолжает он, – …ваш с Эйденом роман длился примерно с августа по конец октября, а затем он его прекратил. Когда вы попросили бывшего мужа оставить у вас на ночь Фрейю?
– Когда вы попросили бывшего мужа оставить у вас на ночь Фрейю?
– Накануне перед тем, как она осталась у меня, – выдыхаю я.
– Верно ли, что это был первый раз после вашего расставания, когда Эйден согласился оставить у вас Фрейю?
Я киваю, и рыдание, застрявшее в груди, вырывается наружу в сильном кашле.
– Как вам удалось в такой короткий срок убедить его оставить у вас Фрейю?
– Отвечайте на вопрос, Наоми.
– Я пригрозила ему, что расскажу Хелен о нашем романе.
– И он согласился, что дочь может остаться у вас на ночь?
– Да.
– А на следующее утро она была мертва.
– Да, но я ее не убивала. Я бы не стала. Зачем мне это делать?
– Вы сделали это, чтобы наказать Эйдена? За то, что он больше не хотел быть с вами?
– Нет!
Как так получается? Все – каждая мелочь из того, что произошло с рождения Фрейи до сегодняшнего дня, – свидетельствует против меня.
– Если вы этого не делали, тогда кто? – продолжает Дженнинг. – Кто это сделал?
– Не знаю! – кричу я.
– Вы сделали это нарочно?
– Нет, это была не я!
– У вас случился очередной нервный срыв?
– Нет, со мной давно все в порядке.
– Тогда кто это был?
– Не знаю. Но это была не я.
Опускаю голову на руки, и слезы капают на стол, а отражение моего лица размывается на матовой металлической поверхности.
Этого не может быть на самом деле. Этого не происходит. Все это у меня в голове. Наверняка так… Наверняка так и есть.
– Вы хотите что-нибудь добавить? – спрашивает Уокер.
Я не отвечаю – не могу ответить. Вместо этого наблюдаю за своим изменившимся отражением. Все изменилось. Вся моя жизнь – вся наша история – сошла с оси. Перекосилась.
Дженнинг что-то бормочет в сторону диктофона и нажимает кнопку выключения. Красная лампочка становится черной. Стулья скрипят, когда полицейские отодвигают их, чтобы встать. Я поворачиваю голову и наблюдаю, как ноги Уокера обходят стол.
– Вы можете встать, Наоми? Нам нужно отвести вас обратно в камеру. – Уокер трогает меня за плечо, но я обмякла, как тряпичная кукла. Не могу пошевелиться.
– Наоми? Пройдите с констеблем Уокером, пожалуйста, – говорит Дженнинг.
Мои ноги повинуются, и я обнаруживаю, что стою, а Уокер держит меня за руку.
– Офицер, который ждет снаружи, сейчас отведет вас обратно в камеру, ладно?
Дженнинг провожает меня взглядом, пока я шаркаю рядом с Уокером, направляясь к двери.
– Стойте. – Я прижимаюсь к нему, пытаясь высвободить свою руку из его хватки. – Стойте, стойте, стойте, стойте.
– Не сопротивляйтесь, Наоми.
– Я не сопротивляюсь, я только…
Если позволю этим словам слететь с губ, полицейские окончательно укрепятся в мысли, что я виновна. Но самой мне отсюда не выбраться.
– Что? – спрашивает Уокер, нетерпеливо постукивая ногой по полу.
– Могу я поговорить с адвокатом? Пожалуйста.
40
Кран в камере капает, и тихое позвякивание воды по металлу странным образом успокаивает, поскольку капли отсчитывают время вместо часов. У меня забрали мои часы.
Не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как мне пообещали вызвать дежурного адвоката. Женщина-полицейский проводила меня обратно в камеру, и я прошла по коридору, медленно волоча ноги по полу и шаркая туфлями, – мое тело держалось только на адреналине.
– Постарайтесь уснуть, – сказала она. – Вы, должно быть, измотаны.
Я легла на кровать и накрылась тонким одеялом, натянув его до подбородка и подоткнув под себя по бокам.
Но так и не уснула.
Уверена ли я?
Ведь это я написала те строки, те строки в дневнике, в которых говорилось, что я заберу Фрейю с собой. Что все произойдет быстро. Но я была больна. Во мне говорила обида, и я выплеснула ее на страницу, ведь пустые страницы были просто сосудом, который я могла наполнить своими негативными эмоциями, местом, где я могла запереть свои навязчивые мысли. Но что, если с тех пор эта мысль засела в моем сознании? Отравила его.
Почему я не рассказала Эйдену о бункере? Дженнинг думает, я спланировала все с самого начала, что это был мой секрет, который я хранила внутри себя, так же глубоко в своем сердце, как бетонные стены бункера погребены под землей. Но это неправда. Я ни за что бы не причинила боль Фрейе. Ни из-за того, что Эйден бросил меня. Ни из-за приступов тревоги. Я уверена в этом.
Мой кулак отлетает вбок и врезается в стену. Боль пронзает руку, и я вскрикиваю. Стена испачкана капельками крови, костяшки пальцев разбиты. Я заставляю себя сесть и откидываюсь назад, вдавливая ноющий кулак в одеяло.
Из крана по-прежнему капает, но раковина то появляется, то исчезает перед глазами, когда мои усталые веки смыкаются и почти тут же распахиваются.
Нельзя сейчас спать… Нужно во всем разобраться. Полиция думает, что я убила Фрейю.
Нет. Нет. Нет, я этого не делала. Не делала. Это неправда.
Галлюцинации.
Сначала я подумала, что Фрейя померещилась мне в конце подъездной дорожки из-за навалившегося горя. Но потом я увидела ее за окном. И на кладбище. А затем снова на ферме.
Пытался ли мой разум убедить меня в том, что невозможное реально? Как раньше, когда я видела маму и папу? До сих пор помню, как у меня по коже побежали мурашки – ледяной озноб в тот теплый летний день, – когда я впервые увидела их на кладбище. Этого не может быть, подумала я. Но они стояли передо мной, и я видела их так же ясно, как безоблачное небо позади них. И то же самое я ощутила, когда увидела Фрейю. Она выглядела такой живой, когда брела по снегу.
А дневник – это все, что у меня есть… Тони говорила, что я должна попытаться как можно подробнее описать каждый день, предшествовавший постановке моего диагноза, и я постаралась это сделать. «Это все?» – спросила она меня, перелистывая страницы.
«Да», – ответила я. Все, что смогла вспомнить, я описала в мельчайших деталях, но в остальном в моей голове была одна пустота. Совершенно пусто, словно тех дней никогда не было.