Лия Миддлтон – Что случилось прошлой ночью (страница 62)
– Наоми?
А вдруг она использует признание о галлюцинациях против меня? Может ли она представлять мои интересы, если считает, что я виновна?
Стоит ли мне вообще кому-либо что-то говорить?
Моя рука, прикрывающая рот, начинает дрожать. Я опускаю ее на колени и прикусываю губу, удерживая горькую правду во рту. Но я пообещала самой себе, что буду говорить только правду и не стану лгать. Не могу больше лгать.
– Я видела…
– Да? – Оливия прижимает кончик ручки к странице, и крошечная точка черных чернил пачкает белую бумагу.
– Я видела Фрейю. Несколько раз. Но я знаю, что этого не было в реальности. Я понимаю, что она мертва.
Смотри на ручку. Просто наблюдай за ручкой, когда она скользит по бумаге… и не думай о Фрейе. Просто сосредоточь внимание на чернилах, которые оставляют следы. Как следы на снегу, застывшие в вечности.
– Я не сумасшедшая, – шепчу я.
– Я так не думаю. И, судя по допросу, полиция явно тоже так не считает. Кроме того, судебно-медицинский эксперт, который беседовал с вами при поступлении, признал вас вменяемой. У меня есть результат оценки вашего психического здоровья. – Оливия постукивает ручкой по папке. – Вы солгали о своем тревожном расстройстве, но эксперт написал, цитирую: «Нет никаких признаков того, что она страдает психическим расстройством, которое помешало бы ей отвечать на допросе».
– Стандартная практика, – бормочу я.
– Проведение оценки психологического состояния не входит в стандартную практику, Наоми. – Оливия качает головой. – Они хотели убедиться, что вы способны отвечать на допросе, чтобы все, сказанное вами, было использовано в суде. Они также хотели с вашей помощью отклонить доводы защиты о том, что у вас был нервный срыв. Они прямо спросили вас, и вы категорически все отрицали, что сыграло им на руку. Их версия событий такова, что вы сделали это нарочно. Что это был преднамеренный акт, чтобы отомстить вашему бывшему мужу за разрыв отношений. И именно с этой точки зрения они будут рассматривать дело в суде.
Оливия ждет моего ответа, широко раскрыв и по-совиному округлив глаза, но я молчу.
Факты не лгут. У меня был роман с бывшим мужем. Он разорвал наши отношения, и я шантажировала его, чтобы он позволил мне оставить нашу дочь у себя на ночь. На следующий день она оказалась мертва, и я солгала об этом. Я спрятала ее в бункере, о котором известно лишь мне. Я дала полиции не ту одежду, чтобы собаки не нашли след по запаху. У меня на руках царапины, которые я не могу объяснить невинной привычкой. В прошлом я оставляла Фрейю без присмотра. И раньше меня посещали мысли о том, чтобы причинить ей боль, – это записано в дневнике черным по белому моим почерком. Но этого не случилось на самом деле. Это неправда.
Это не может быть правдой.
– Что ж, теперь нам нужно подумать не о том, какова их версия, а о том, какова ваша версия. Если вам предъявят обвинение, что вы будете говорить в суде? На чем мы будем настаивать?
Нужно рассказать ей о Хелен. О том, что Хелен знала про наши с Эйденом отношения и про бункер. Но что, если Оливия мне не поверит? Я уже вижу, – чувствую, как это исходит от нее, – что она считает убийцей меня. Думает, что у меня случился нервный срыв. Что я вышла из себя. Рассказав ей о Хелен, я сделаю только хуже. Выставлю себя обезумевшей женщиной, доведенной ревностью до убийства и обвиняющей во всем новую жену. И что, если я ошибаюсь? Что, если – несмотря ни на что – это на самом деле сделала я?
– Я уже не знаю, во что верить. Я была так уверена, но…
– Но?
– Я так устала. И мне так невыносимо. Я просто хочу, чтобы все закончилось.
– Мы можем покончить со всем этим, но вам придется решить, что вы собираетесь делать.
– А что я могу сделать? Посоветуйте, что мне следует делать.
– Я могу перечислить вам варианты, и их не так много. – Оливия поднимает руку и показывает палец с безупречным маникюром. – Первое. Вы можете признать себя виновной по обвинению, которое, среди прочего, будет касаться убийства. За такое грозит обязательное пожизненное заключение. Но вы утверждаете, что не убивали свою дочь, значит, это нам не подходит.
Она делает паузу, вглядываясь в мое лицо.
– Второе. – Оливия показывает еще один холеный палец. – Вы не признаете себя виновной, рассказываете присяжным свою версию событий, точно так же, как рассказали ее на допросе, и надеетесь, что это вызовет у них достаточно сомнений, чтобы они не смогли признать вас виновной. Помните – обвинение должно доказать свою правоту. Вам не нужно ничего доказывать.
Суд. Мне придется пережить все заново, пересказать все, что я сделала, чтобы скрыть случившееся, поведать обо всех событиях прошлого – о тревоге, о зависимости от таблеток, о том, сколько раз я ощущала себя плохой матерью, снова и снова, – находясь в помещении, полном незнакомых мне людей.
– Я не могу этого сделать, – говорю я и чувствую, как в груди все сжимается.
– Постарайтесь сохранять спокойствие. – Оливия тянется, чтобы коснуться моей руки. – Вам не нужно принимать решение прямо сейчас.
Смотрю вниз и концентрируюсь на том, как поднимается и опускается при дыхании грудь, желая, чтобы кислород наполнил легкие.
– Я не могу признаться в том, чего не помню.
– Но возможно ли, что ваш разум просто заблокировал воспоминания?
– Не знаю. Мне хочется ответить «нет». Но… я не знаю. Не могу быть уверена. Так что… пожалуй, да.
– Эксперт отметил в своем отчете, что вы сказали, что побочным эффектом ваших снотворных таблеток являются периодические провалы в памяти?
Киваю.
– И вы приняли снотворное в ту ночь, когда это случилось?
– Да.
– Ладно. – Оливия глубоко вздыхает, постукивая ручкой по странице. Поколебавшись мгновение, смотрит мне в глаза. Что ей так не хочется мне говорить?
– Единственный оставшийся вариант – попытаться доказать непредумышленное убийство, совершенное в невменяемом состоянии.
– Что это значит?
– Что вы действительно убили свою дочь, но в момент совершения преступления не контролировали свои действия. Но это будет сложно доказать, поскольку у нас есть оценка психического здоровья, где сказано, что в настоящий момент с вами все в порядке, и трудно утверждать, каким было ваше психическое состояние в прошлом. Тем более что на допросе вы настаивали на том, что у вас категорически не могло быть нервного срыва.
– Если дело дойдет до суда по обвинению в убийстве… Как вы думаете, меня признают виновной?
– Суды присяжных непредсказуемы. И, к сожалению, присяжные – это люди, а люди склонны эмоционально реагировать на определенные дела. И полиция выдвигает веские аргументы. Царапины на вас – это отдельная часть головоломки. Вы спрятали тело Фрейи. Добавьте к этому тот факт, что вы солгали полиции и намеренно ввели их в заблуждение, и нет никаких доказательств, что кто-то проник в дом. Но по вашей версии событий Фрейю должен был убить кто-то другой.
– Я…
Не могу. Против Хелен нет никаких улик, ничего, на что я могла бы опереться, чтобы доказать ее вину. Нет ничего, кроме моих подозрений. А мои подозрения ничего не значат.
– Если я сяду в тюрьму… что будет с ребенком?
Оливия медленно выдыхает, как будто готовит себя или меня к ответу.
– Это зависит от приговора. Вас должны были бы выпустить до того, как ребенку исполнится полтора года. Если вам дадут больше трех лет, вполне вероятно, что ребенка заберут и назначат ему приемного опекуна. Если только нет другого члена семьи, который сможет взять на себя родительскую ответственность.
– У меня не осталось никого из семьи. Нет ни братьев, ни сестер. А мои родители мертвы.
– А отец ребенка? Полиция сказала, что у вас есть молодой человек… Руперт?
– Он не отец.
– О-о. – Оливия вглядывается в мое лицо в поисках ответа. Я вижу, как ее осенило, это слишком заметно на ее лице. – Откуда вы знаете?
Я встречаюсь с ней взглядом через стол.
– Сроки не совпадают.
– А он знает?
– Я призналась ему недавно… по телефону.
Звук растерянного, пропитанного печалью голоса Руперта эхом отдается прямо у меня за плечом. Как будто он стоит здесь, в этой комнате, и я снова разрушаю его мир. Перед глазами все плывет, но слез нет. Во мне ничего не осталось.
– А мистер Уильямс знает?
– Да.
– И что он по этому поводу думает?
– Он обрадовался, – бормочу я. – Но… Я уверена, что сейчас он просто обеспокоен. Он захочет убедиться, что с ребенком все в порядке. Что он сможет защитить хотя бы его. – Закрываю глаза, и веки трепещут, а чувствительную кожу в уголках щиплет так остро, что кажется, она вот-вот порвется, как папиросная бумага. – Я сделала все это, чтобы сохранить будущего ребенка. Лгала, утаивала секреты, спрятала Фрейю… Я заставила себя пройти через это, потому что боялась, что если скажу правду, то потеряю обоих своих детей. Если меня признают виновной, в чем бы меня ни обвиняли, в намеренном или непредумышленном убийстве, у меня заберут моего ребенка. Ведь так?
Оливия кивает мне в ответ, и прямо на моих глазах ее лицо превращается в маску, выражающую одну лишь жалость.
– Да… простите, Наоми.
– Пожалуйста, не извиняйтесь. Ребенку в любом случае будет лучше с Эйденом. Я сама виновата… Я так сильно хотела этого ребенка. И когда я увидела Фрейю у подножия лестницы, отчаяние просто взяло верх. Прошу…