Лия Миддлтон – Что случилось прошлой ночью (страница 61)

А что, если все это правда? Что, если часы между тем, как я уложила Фрейю в постель и проснулась на следующее утро, – одна пустота? Мой разум решил стереть то, что предпочел бы не помнить. Он делал так раньше. Может, он сделал это снова…

Опускаю голову между колен, впиваясь ногтями в виски.

Все доказательства налицо. Улики говорят о том, что я убила Фрейю. Сердцем чувствую, что я этого не делала, не могла. Ни за что.

Но мой разум не доверяет мне… Он не доверяет самому себе. Он уже доказал, что является непревзойденным обманщиком, фокусником дешевых трюков и иллюзий.

Но моя дочь доверяла мне.

И я любила ее. Больше всех на свете. Я бы не стала использовать ее как оружие против Эйдена, чтобы разрушить его идеальный мир. Она сама была целым миром – моим миром. Она была всем для меня.

Наверняка есть другое объяснение.

Как полиция нашла бункер? Случайно наткнулись? Снег лежал таким плотным слоем, что я действительно верила, что они смогут его не найти. Но, видимо, все-таки я ошибалась. Только мои родители знали о бункере – все остальные, кто был в курсе, давно умерли, и его существование умерло вместе с ними, как причуда уходящего времени. Похороненный фрагмент истории. Реликвия моего детства, затерянная в моем воображении.

Но ты не всегда хранила этот секрет одна.

Комната покачивается, и я закрываю глаза. Выпрямляю спину и прислоняюсь к грязной стене, стараясь переосмыслить то, что подсознание пыталось сказать мне на допросе, и в деталях воскресить воспоминание, которое с трудом всплыло на поверхность, проложив себе путь через толщу мутной воды.

Я водила Хелен в бункер. Только один раз – всего за несколько дней до того, как сломала ногу, и папа закрыл люк навсегда. Ей там не понравилось. Она всегда держалась как принцесса, ей не нравилось пачкать платье или лохматить волосы, которые тогда ниспадали кудрявыми локонами. Больше я с ней туда не ходила. Но Хелен знала о бункере.

Это она рассказала полиции, где он находится. И о нашей с Эйденом любовной связи.

И, должно быть, это она рассказала полиции о моем дневнике. Она знала о тайнике: когда мы были маленькими, его не скрывали, – запасная кровать стояла у другой стены, и все наши детские сокровища мы прятали в буфете.

Наверное, Хелен заподозрила, что я говорю неправду, и рассказала полиции о бункере. Неужели она посчитала, что я могла убить Фрейю?

Если только…

А вдруг ее убила Хелен?

Но как она могла это сделать? Двери были заперты, никаких признаков взлома. И неужели она причинила бы вред Фрейе, чтобы наказать меня и Эйдена? Та Хелен, которую я знала, – Хелен, которая была моей лучшей подругой, – никогда бы не смогла сделать что-то подобное. Но я также никогда не верила, что она начнет отношения с моим бывшим мужем. Никогда не верила, что она предаст меня ради него. Но можем ли мы вообще знать, на что способен другой человек?

Подпираю кулаками подбородок, и костяшки пальцев горят под тяжестью моей головы, а мысли скачут вдаль.

Либо Хелен – в прошлом моя лучшая подруга, которой я доверяла больше всех, мачеха Фрейи, – сделала это… либо это сделала я. Либо Хелен убила мою дочь из мести, либо ее убила я, не отдавая себе отчет в действиях.

Но как мне узнать, что произошло на самом деле? Узнаю ли я когда-нибудь правду?

Убийца – она?

Или я?

41

– Просыпайтесь. Ваш адвокат здесь, – раздается голос от двери.

Я не спала: мои глаза были просто закрыты и быстро двигались под веками, когда улики против меня – и против нее – прокручивались, как старая пленка на проекторе, перед мысленным взором. Перекатываюсь на бок и сажусь. Женщина-полицейский стоит у распахнутой настежь двери.

– Двигайтесь поживее, – командует она.

Она не запирает за мной дверь, а оставляет открытой и, протиснувшись мимо меня, идет первой. Я послушно плетусь за ней по узкому коридору. Здесь нет окон, невозможно определить – день сейчас или ночь. Только ряд погруженных в полумрак камер и стойка регистрации, освещенная желтым искусственным светом.

– Который час? – хрипло спрашиваю я.

Женщина дергает запястьем, задирая рукав, чтобы посмотреть на часы.

– Ровно половина одиннадцатого.

Значит, уже наступил день. Сидя в камере, погруженная в свои мысли, я не могла определить, сколько времени прошло. Шестьдесят секунд равны минуте, шестьдесят минут равны часу, двадцать четыре часа равны суткам. Миновала неделя с тех пор, как умерла Фрейя. Почти двести часов. Так много… и в то же время так мало. Если я закрою глаза и протяну руку, то могу представить, как пропускаю сквозь пальцы волосы Фрейи, когда она обнимает меня за ноги, прижавшись головой к моему животу. Но в то же время мне кажется, будто ее никогда не существовало, будто она – лишь плод моего воображения. Воспоминания уже разрушаются в моем сознании. Говорят, время лечит. Но никакое количество времени никогда не залечит зияющую рану, оставленную ее потерей. Я могла бы прожить тысячу жизней, и все равно у меня перехватывало бы дыхание от осознания того, что Фрейи больше нет.

– Пришли, – грубовато бросает мне женщина-полицейский.

Я слепо следовала за ней, и она привела меня в маленькую комнату, где за столом, рассчитанным на двоих, сидит похожая на фею миниатюрная женщина с коротко подстриженными каштановыми волосами и тонкими чертами лица. Она встает, когда я вхожу, и протягивает мне руку.

– Наоми Уильямс? – Она улыбается, и я не могу решить, уместно ли это, или ей следовало бы сохранить мрачный недружелюбный вид.

– Да. – Я протягиваю руку, но рукопожатие вызывает у меня удивление. Ее ладонь вялая и почти не сжимает мою.

– Я Оливия Поултер, но, пожалуйста, зовите меня просто Оливией.

– Здравствуйте. – Я бросаю взгляд через плечо на женщину-полицейского, которая кивает Оливии и закрывает дверь.

– Присаживайтесь, пожалуйста. Вы, должно быть, напуганы, я это понимаю. – Ее голос звучит очень мягко, а тон такой, будто она говорит с ранимым ребенком, требующим особого обхождения. Сажусь на стул и наблюдаю, как Оливия старательно выравнивает свой блокнот, ручку и стопку бумаг вдоль края стола.

– Итак, – начинает она тихим, чуть громче шепота, голосом. – Понимаю, вы, должно быть, очень обеспокоены происходящим, но хочу заверить вас, что я на вашей стороне и моя работа – представлять ваши интересы, как если б они были моими собственными.

Ее речь подобна патоке, мучительно медленно вытекающей изо рта. Мне хочется встряхнуть ее, чтобы слова посыпались быстрее, свободнее, но я терпеливо сижу, ковыряя заусеницы вокруг обкусанных, коротких и неровных ногтей.

– Мне известно, что вы говорили на допросе, и я видела улики, которые вам показали. Вы хотели бы рассказать мне что-либо еще о том, что произошло?

– Я не знаю… не знаю, что еще добавить. Я рассказала им все.

Расскажи ей о Хелен.

– Я…

– Вы же понимаете, что я здесь только ради того, чтобы помочь вам, – перебивает Оливия. – Вы можете сказать мне правду.

– Правду?!

Она мне не верит.

– Да.

– Вы не верите тому, что я говорила на допросе?

Слова вырываются шепотом, но мне хочется накричать на Оливию, перегнуться через стол, схватить ее за плечи и встряхнуть, чтобы заставить поверить. Мне нужно, чтобы хоть кто-то мне поверил, раз уж я сама не могу себе доверять.

– Я этого не говорила, Наоми. Но в ваших показаниях есть несоответствия, и вы неоднократно признавались во лжи, что может плохо отразиться на вашей способности говорить правду на суде. Обвинение просто скажет: «Если она солгала про это, как вы можете верить ей, когда она утверждает то?»

– Но это правда. Все так и было.

– Хорошо, сейчас я просто притворюсь адвокатом дьявола, я вынуждена это сделать, но что, если вы были честны на допросе, но ваша версия событий не соответствует действительности? Что, если ваша версия событий – это лишь то, в чем вы себя убедили?

– Я не понимаю.

Хочу, чтобы она сказала все прямо. Хочу, чтобы она посмотрела мне в глаза и произнесла эти слова.

Что, если Фрейю убила я?

– Насколько мне известно, вы беременны, – говорит Оливия, меняя тему, пока бесцельно листает лежащую перед ней папку.

– Да.

– И когда у вас развилось тяжелое тревожное расстройство, вы чувствовали тревогу, паранойю?

– Да.

– А когда вы страдали от бессонницы, у вас бывали галлюцинации?

Киваю.

– Вы испытывали нечто подобное в последнее время? У вас были галлюцинации?

– Я…

Оливия поднимает взгляд от блокнота, держа ручку наготове, чтобы зафиксировать мое признание. Она прищуривается, когда пространство между нами расширяется, – глубокое ущелье повисшей тишины словно отодвигает ее на самый горизонт, и ей приходится вглядываться вдаль, чтобы видеть меня.