Лия Лав – Предел допустимого (страница 2)

Он подошёл к столу. Не к своему месту — ко мне. Остановился так близко, что мне пришлось запрокинуть голову. Он смотрел сверху вниз, и это была игра на чужом поле. Он это знал. Я это знала.

— Глеб, — сказал он, протягивая руку. Не Глеб Сергеевич, просто Глеб. Как будто мы были на равных. Как будто он стирал границы с первой минуты.

Я вложила свою ладонь в его. И снова этот жар. Пульсирующий, живой, он перетекал от его пальцев к моим, и я физически ощущала, как он поднимается по руке, к запястью, к сгибу локтя, к сердцу.

— Вера, — повторил он, не отпуская мою руку. — Хорошее имя. Означает «вера». А во что вы верите, Вера?

Я выдернула руку. Медленно. Показывая, что это мой выбор, а не его поражение.

— В то, что работу лучше начинать вовремя, — сказала я, кивнув на часы. — У нас одиннадцать ноль две.

Он усмехнулся. Открыто, впервые. И в этой усмешке не было насмешки — было что-то восхищённое, почти опасное.

— Договорились, — сказал он, отходя к своему месту и садясь напротив. Теперь между нами был стол. Метр полированного дерева, который казался мне сейчас такой шаткой защитой.

— По правилам, — добавил он, раскрывая папку и не глядя на меня, а куда-то сквозь, в чертежи, но я чувствовала — всем своим существом чувствовала, — что в этой игре выигрывает тот, кто не боится проиграть.

Я сглотнула.

— А вы боитесь?

Он поднял глаза. Те самые — серые, тяжёлые, неприличные.

— Я, Вера, уже давно ничего не боюсь. — Он откинулся на спинку стула, и в его позе появилась та самая расслабленная хищность, от которой у нормальных людей подкашиваются колени. — Кроме, пожалуй, скуки.

Я открыла ноутбук, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле.

«Это всего лишь работа», — сказала я себе. — «Ты справишься. Ты всегда справлялась».

Но где-то глубоко, там, где я прятала все свои «никогда больше», тихий голос шептал: «Этот раз будет другим. Этот раз — он тебя сломает».

Я захлопнула этот голос крышкой ноутбука и улыбнулась самой деловой, самой непроницаемой улыбкой, на которую была способна.

— Тогда, Глеб, — сказала я, намеренно опуская отчество, возвращая ему ту же фамильярность, но вкладывая в это вызов, — давайте сделаем так, чтобы вам не было скучно.

Он медленно, очень медленно улыбнулся в ответ. И в этой улыбке было обещание. Не проекта. Чего-то гораздо более личного. Более неизбежного.

— С этого момента, Вера, — сказал он, — я даже не сомневаюсь.

***

Планёрка длилась два часа. Два часа я слышала только его голос, чувствовала только его взгляд на своей шее, на запястьях, на губах, когда я говорила. Два часа я вела себя безупречно: профессионально, холодно, собранно.

Но когда я вышла в коридор, мои пальцы дрожали.

Я зашла в туалет, закрылась в кабинке, прислонилась спиной к холодной плитке и закрыла глаза.

— Это просто гормоны, — прошептала я. — Просто новый коллектив, просто красивый мужчина. Это ничего не значит.

Но я лгала. Я лгала себе так же искусно, как лгала всем последние три года. Потому что это значило. Это значило слишком много. Это значило, что мой тщательно выстроенный мир, в котором я была неприступной крепостью, только что дал трещину.

И имя этой трещине было — Глеб.

Я посмотрела на себя в зеркало. Бледная, глаза блестят, губы приоткрыты, как будто я всё ещё жду его слов.

— Ты обещала себе, — сказала я своему отражению. — Никогда. Никаких «таких». Никакой боли.

Отражение не ответило. Потому что оно знало то, что я отказывалась признавать: обещания, данные в страхе, редко выдерживают встречу с тем, ради кого стоит рискнуть всем.

Я вышла из туалета, прошла по коридору к своему кабинету. И на двери, приколотый кнопкой, висел пакет. Я сняла его. Внутри оказалась аккуратная коробка из крафтового картона, перевязанная бечёвкой.

Я развязала её. Внутри лежало пирожное. Фисташковое. С золотистой посыпкой. И маленькая записка, написанная размашистым, уверенным почерком:

«За смелость. Не пропадайте, Вера. Г.»

Я стояла в коридоре с этой коробкой в руках, и сердце колотилось так, будто я только что пробежала марафон.

Я знала, что нужно сделать. Выбросить. Вернуть. Написать холодное «спасибо, не стоит». Поставить стену, бетонную, армированную, непреодолимую.

Но я открыла коробку, взяла пирожное и откусила маленький кусочек.

Фисташковый крем таял на языке. Сладкий, чуть солёный, идеальный.

— Чёрт, — прошептала я, закрывая коробку. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Я зашла в кабинет, села за стол и уставилась в окно. Во внутреннем дворе ветер гонял прошлогодние листья. Обычный день. Обычный город. Обычная работа.

И мужчина, который только что разрушил мою первую линию обороны одним пирожным и двумя строчками на бумаге.

Я достала телефон и нашла в рабочем чате профиль Глеба Шахова. Аватарка была тёмной, без фото. Только имя и должность.

Я смотрела на экран, и палец сам собой завис над кнопкой «написать сообщение».

«Спасибо. Но в следующий раз не нужно».

Это было бы правильно. Это было бы по-моему.

Я набрала: «Вкусно. Но я всё равно не боюсь проиграть».

И нажала отправить.

Сообщение ушло. Я с ужасом посмотрела на экран. Зачем я это сделала? Это был не холодный профессионализм. Это был флирт. Открытый, неловкий, глупый флирт.

Телефон завибрировал через тридцать секунд.

«Я знаю. Именно это меня и пугает. В хорошем смысле. Спокойной работы, Вера».

Я отложила телефон, как будто он обжёг пальцы. Села прямо, сложила руки на коленях.

Я должна была радоваться. Я получила подтверждение, что игра началась. И я, кажется, не проигрывала в первом раунде.

Но почему тогда внутри всё сжималось от нехорошего, сладкого предчувствия?

Потому что я знала этот сценарий. Я уже была в нём однажды. Только тогда я была моложе, глупее и верила, что любовь — это то, что лечит. Теперь я знала правду: любовь не лечит. Она обнажает все раны, которые ты так тщательно прятала, и посыпает их солью.

Я вздохнула, открыла рабочий файл с проектом и начала чертить. Линии, углы, перспектива. Всё, что я могла контролировать. Всё, что подчинялось законам физики, а не хаосу чувств.

Но даже среди идеально ровных линий мне мерещился его взгляд.

Серый. Тяжёлый. Неприличный.

Я проработала до восьми вечера, когда офис опустел. Выключила компьютер, надела пальто. Выходя, я бросила взгляд в конец коридора. За дверью с надписью «Глеб Шахов» горел свет.

Я могла бы пройти мимо. Я должна была пройти мимо.

Мои ноги остановились напротив его двери сами. Я смотрела на светлую полоску под дверью и думала о том, что он сейчас там делает. Чертит? Пьёт кофе? Думает обо мне так же, как я думаю о нём?

— Иди домой, Вера, — сказала я себе вслух.

И пошла. К лифту. К выходу. К своей новой, безопасной, выверенной жизни.

Но когда лифт поехал вниз, я поняла, что всё это время сжимала в кармане пальто обёртку от его пирожного.

Я выбросила её в мусорку в холле.

Но мысль о том, что завтра я снова увижу его, осталась. И она пульсировала где-то под рёбрами, тёплая, живая, опасная.

Та, от которой я бежала три года.