Лия Лав – Предел допустимого (страница 4)

— Вера, — сказал он наконец, и в его голосе исчезла насмешка. Осталась только та самая опасная, пугающая серьёзность. — Откройте дверь.

Я невольно усмехнулась.

— Если бы я могла.

— Не буквально. — Я услышала, как он провёл рукой по стеклу с той стороны. — Скажите мне, почему вы так боитесь даже просто поговорить со мной?

— Я не боюсь.

— Лжёте.

Я закусила губу. Потому что он был прав. Я лгала. И он это видел насквозь, через матовое стекло, через стену, через всю мою выстроенную защиту.

— Хорошо, — выдохнула я. — Допустим, боюсь. Какая вам разница?

— Большая, — сказал он после паузы. — Потому что я не привык, чтобы меня боялись. И уж точно не хочу, чтобы меня боялась женщина, которая заставила меня думать о ней каждую ночь последнюю неделю.

Воздух в коридоре стал тяжёлым. Я перестала дышать.

— Что? — выдавила я.

— Вы слышали, — его голос был низким, почти шёпотом, но каждое слово врезалось в меня, как пуля. — Я думал, что мы сыграем в вашу игру. Вы будете делать вид, что меня не существует, я буду делать вид, что меня это не задевает. Но, знаете, Вера, я никогда не умел делать вид.

— Это неуместно, — сказала я, и мой голос дрогнул. — Мы коллеги.

— Мы соседи по этажу, — поправил он. — И вы — единственная женщина за последние три года, которая заставила меня забыть о работе в рабочее время.

Я закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Я чувствовала его — через дверь, через стекло, через все мои защиты. Он был здесь. Он был слишком близко.

— Зачем вы это говорите? — спросила я шёпотом.

— Потому что вы спросили, какая мне разница, — сказал он. — И потому что у меня есть два часа, чтобы быть честным, а завтра вы снова наденете свою ледяную маску, и я буду делать вид, что ничего не было.

Я сползла по стене вниз. Села на холодный пол коридора, прислонившись спиной к стене рядом с его дверью. Я знала, что он сидит по ту сторону. Нас разделяло только несколько сантиметров стекла и стали, но между нами была целая пропасть — из моего прошлого, из моих страхов, из всего того, что я так старательно в себе похоронила.

— Вы ничего обо мне не знаете, — сказала я тихо.

— Расскажите, — попросил он. Не потребовал. Попросил.

— Нет.

— Почему?

— Потому что если я расскажу, вы перестанете… — я замолчала, понимая, что сейчас скажу слишком много.

— Перестану что? — в его голосе появилось напряжение.

Я молчала. Я сжимала пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы боль перекрыла этот дурацкий, предательский импульс — открыться. Довериться. Поверить.

— Вера, — сказал он мягче. Так мягко, что у меня сжалось сердце. — Я не знаю, что с вами случилось. Но я вижу, что вы носите в себе что-то тяжёлое. И вы не обязаны мне это рассказывать. Но не нужно делать вид, что меня это не касается. Касается. Потому что я… — он замолчал на секунду, и я услышала, как он выдохнул, — я хочу быть тем, кому вы это расскажете когда-нибудь.

Я сидела на холодном полу, и слёзы жгли глаза. Я не плакала три года. Я запретила себе плакать после того, как поняла, что слёзы — это слабость, а слабость — это приглашение для тех, кто хочет сделать больно.

Но сейчас, в этом пустом коридоре, отделённая от него дверью, которую нельзя было открыть, я чувствовала, как эта плотина трещит.

— У меня был мужчина, — сказала я, и мой голос прозвучал чужо, как будто говорила не я. — Три года назад. Я думала, что это любовь. А это была… это была война. За власть. За контроль. Он был из тех, кто берёт. Кто не слышит слова «нет». Кто делает больно, а потом говорит, что это я во всём виновата. И я поверила. Я поверила, что заслуживаю это. Что я слишком слабая, слишком громкая, слишком… слишком.

Я замолчала. Слова застревали в горле, как осколки стекла.

За дверью было тихо. Так тихо, что я испугалась — не ушёл ли он? Не бросил ли меня здесь одну с моими откровениями, которые я никогда никому не рассказывала?

Но потом я услышала его дыхание. Оно стало глубже. Неровнее.

— Вера, — сказал он, и в этом одном слове было столько сдерживаемой ярости, что я вздрогнула. — Как его звали?

— Не важно, — выдохнула я. — Его больше нет в моей жизни.

— Слава богу, — голос Глеба прозвучал глухо, как будто он говорил сквозь зубы. — Потому что если бы он был, я бы…

Он не закончил. Но я поняла. И от этого понимания по спине пробежала дрожь.

— Вы не имеете права, — сказала я слабо. — Вы не знаете меня.

— Я знаю достаточно, — ответил он. — Я знаю, что вы работаете до восьми вечера в пятницу, потому что боитесь возвращаться в пустую квартиру. Я знаю, что вы носите кольцо на правой руке, чтобы отвадить тех, кто мог бы подойти. Я знаю, что вы спите с включённым светом, потому что на подоконнике в вашем кабинете есть маленькое зеркальце, и оно отражает свет ночника — я видел, когда проходил мимо вашего окна во дворе.

Я замерла.

— Вы следили за мной?

— Я смотрел, — поправил он. — Есть разница. Я смотрел на свет в вашем окне, когда не мог уснуть. И радовался, когда он горел, потому что это значило, что вы живы, что вы где-то рядом.

— Это… это ненормально, — прошептала я, но в голосе не было силы.

— Да, — согласился он без тени сомнения. — Я знаю. Я ненормальный. Я знаю, что вы боитесь меня, потому что я напоминаю вам того, кто делал вам больно. Я знаю, что вы видите во мне угрозу. И, возможно, вы правы. Потому что я, чёрт возьми, тоже хочу вас. Хочу так, что готов ломать двери. Но я не сломаю. Я не сделаю вам больно. Никогда. Слышите? Никогда.

Я сидела на полу и плакала. Тихо, беззвучно, как привыкла за эти три года. Слёзы текли по щекам, и я не вытирала их, потому что некому было видеть.

Но он слышал.

— Вера, — его голос стал совсем тихим. — Не плачьте. Пожалуйста.

— Я не плачу, — всхлипнула я.

— Плачете, — мягко сказал он. — Я слышу. И это разрывает меня на части, потому что я здесь, а вы там, и я не могу вас обнять. Я не могу сказать вам, что всё будет хорошо. Я не могу пообещать, что никогда не сделаю вам больно, потому что обещания — это слова, а слова ничего не стоят. Но я могу сказать вам правду.

— Какую? — выдохнула я.

— Ту, которую вы боитесь услышать. — Он замолчал на секунду. — Я не знаю, что это. Может быть, это просто безумие. Может быть, это одержимость. Но я смотрю на вас, и мне кажется, что я знал вас всегда. Я смотрю на ваши чертежи, и я вижу, как вы боитесь ошибиться, как вы перепроверяете каждую линию, потому что одна ошибка для вас — это катастрофа. Я смотрю на ваши руки, когда вы говорите на планёрках, и я вижу, как вы их сжимаете, чтобы не дрожали. Я вижу вас, Вера. Настоящую. Ту, которую вы прячете за ледяными стенами. И мне плевать на стены.

Я закрыла лицо руками. Плечи тряслись. Я плакала так, как не плакала никогда — навзрыд, взахлёб, выпуская наружу всё, что копилось годами.

Он не говорил больше ни слова. Просто был там. По ту сторону. И этого почему-то было достаточно.

Не знаю, сколько времени прошло. Может, десять минут. Может, час. Я потеряла счёт. Но когда слёзы закончились, я почувствовала странную пустоту. И облегчение.

— Глеб? — позвала я охрипшим голосом.

— Я здесь, — ответил он сразу.

— Спасибо, — сказала я. — За то, что не сказали, что всё будет хорошо.

— Я не вру, — просто ответил он. — Даже если хочется.

Я услышала, как в лифте загудел мотор. Шаги в коридоре. Голос охранника:

— Всё в порядке, мы принесли инструмент. Сейчас откроем.

Я поспешно встала, вытерла лицо рукавом. Наверное, я выглядела ужасно — опухшие глаза, размазанная тушь, растрёпанные волосы.

— Вера, — позвал Глеб из-за двери, пока охранник возился с замком.

— Да?

— Завтра вы снова наденете маску. Я знаю. И я не буду вас ни в чём упрекать. Но запомните одну вещь.

— Какую?

Замок щёлкнул. Дверь медленно открылась.