Лия Ким – Реестр вычеркнутых (страница 9)

Марина отступила на шаг, дала ему войти в сени. Прохор остался на крыльце с папкой. Голощёкин снял шубу не до конца, только распахнул, без снимания. В сенях у него от тепла сразу запотело пенсне. Он снял пенсне, протёр платком, надел обратно.

- Я слушаю, - повторила Марина.

- Аделаида Петровна, - сказал Голощёкин и сразу замолчал, как человек, который произнёс важное и проверяет, на что попало.

- Что Аделаида Петровна?

- Аделаида Петровна Кудельникова. Урождённая. Так звали мать господина Сомова. Я об этом узнал на той неделе, не от него. Узнал случайно, через старые бумаги моей покойной тёщи, она была из Кудельниковых дальней ветви и хранила родовую переписку. Я к вам приехал сказать одно: господин Сомов через Кудельниковых связан с теми семьями, которые в восьмисотых годах в Светлогорске вели работу по изъятию записей. Я это говорю не для того, чтобы оправдаться. С дела я снят, и слава богу. Я это говорю, потому что ваш отъезд в Светлогорск, который, как мне доложено, готовится, есть отъезд к человеку, который вам не родня по противоположной стороне случайно. Он вам противоположная сторона по семейной линии, идущей сто лет.

Марина смотрела на него молча. На той же лестнице, что вела наверх, скрипнула половица: Лидия, видимо, сошла на середину и слушала из-за поворота.

- Аким Васильевич.

- Да.

- Вы это знание мне сейчас отдаёте. По какой причине.

- Я уже сказал. С дела я снят. Господин Сомов мне это устроил вежливо, формально, через перевод подсудности. Я ему ничего не должен. Я не обязан молчать о том, что узнал из своих семейных бумаг, и сообщил вам, как заинтересованной стороне. Это с моей стороны не услуга. Это, если хотите, корысть. Я хочу, чтобы у вас в Светлогорске были глаза. Не потому что я вам друг. Потому что мне нравится видеть, как такие, как Сомов, не получают всего, на что рассчитывают.

- Записывать ваши слова я не буду.

- Я их и не повторю на бумаге. Я их сказал устно, в сенях, при свидетеле, который ничего не слышал, - он кивнул в сторону крыльца, где Прохор стоял спиной, демонстративно глядя на сани, - и пусть это останется так. Если вам понадобится в Светлогорске сослаться на семейные бумаги Кудельниковых, ссылайтесь не на меня. Ссылайтесь на покойную Анну Тимофеевну Голощёкину, мою тёщу, бумаги которой по завещанию хранятся в её доме в Холмецкой Слободе. Дом не запечатан. Бумаги доступны для родственников. Я к ним отношения сейчас не имею, в наследство не вступал, но как зять умершей могу при необходимости подтвердить, что бумаги существовали.

- Вы понимаете, что вы сейчас даёте мне инструмент против человека, которому вы формально подчинены.

- Я не подчинён господину Сомову. Я подчинён Палате. Палата и господин Сомов - не одно и то же, хотя ему хочется, чтобы это казалось одним. Я уже стар для того, чтобы путать одно с другим.

Они молча постояли в сенях. Голощёкин надел пенсне поплотнее, посмотрел на Марину прямо в глаза.

- Это всё, что я хотел сказать. Я не прошу вас благодарить. И не прошу не упоминать. Делайте с этим, что считаете нужным.

- Я с этим буду думать.

- Думайте. Я уезжаю в Холмецкую Слободу на неделю. По делам. Если что - я там.

Он поклонился, кратко, по-старому, со снятием шапки, которой на нём не было, поэтому жест получился неполный, и вышел. Прохор у саней повернулся, без выражения посмотрел на Марину, без выражения вошёл в сани следом за начальником, и через минуту они были уже за воротами.

Марина закрыла дверь. Запор повернула. Постояла. Лидия сошла со ступеней.

- Вы слышали? - спросила Марина.

- Слышала.

- И?

- Я записала. В голове. К вечеру перепишу к листу с Феоктистом и Зинаидой-Лукерьей. Это сюда же. Это о том же дереве, только с другой стороны.

- С другой стороны.

Они вернулись в кухню. Прасковья сидела у плиты с тем же выражением, с каким она сидела всегда, когда что-то важное случалось в её доме, а её на это не звали: ровным и тяжёлым.

- Что он принёс? - спросила она.

- Имя матери Сомова. Аделаида Петровна Кудельникова.

Прасковья замолчала на длинных пять секунд. Это была длительность для неё необычная. Потом она тихо, без жеста, сложила руки на коленях и сказала:

- Кудельниковы в Холмецком уезде в восьмисотых годах держали книги переводов по боковым хозяйствам. Кудельниковы и оформляли линию Феоктиста в Холмецкую Слободу.

- На какое.

- На холмецкое хозяйство боковой ветви. Я тебе утром сказала: Феоктист по крови оставался прямым Стожарским, но по бумаге его линию отвели от основного наследного хода. Я не сказала, кто эту запись оформлял. Оформляли Кудельниковы. Подпись на той записи - Петра Кудельникова. Это был дед той самой Аделаиды Петровны, о которой тебе сейчас сказал Голощёкин.

- То есть Сомов мне противная сторона не только по светлогорской Палате, но и по той самой линии, по которой мой дом стал связан с реестром вычеркнутых через Феоктиста.

- По той самой.

- И мать Сомова - внучка человека, который оформил запись, позволившую через несколько лет Антону Семирядскому подписать лист, в котором стоят имена Феоктиста и Зинаиды.

- Внучка.

Лидия снова взяла графит и записывала. Молча.

В кухне стало тихо так, как бывало тихо в этом доме редко: когда тишина не от пустоты, а от того, что в воздухе уплотнилось знание, которое сейчас не озвучивают, потому что слишком тяжёлое.

Зола, в нарушение своего обычного, вспрыгнула к Марине на колени, по-кошачьи, без приглашения. Села. Тяжёлая, тёплая, и от её тяжести у Марины на коленях держалось ощущение, как будто положили на колени маленький, плотный, нагретый камень.

- Прасковья.

- Что.

- К Кузьме сегодня я пойду одна. К Соломии - сегодня же, но позже. Лидия пусть утром пишет, не выходит. Дом сегодня снаружи не открываем. Если кто из клиентов придёт - Арина в лавке, лавка - дело отдельное, лавку не закрываем, но из дома в дом сегодня никого не пропускаем.

- Сделаем.

- И ещё.

- Что.

- Письмо Агнии в коробке имеет третий слой. До трёх. Прасковья сказала: первый - письмо, второй - документ, третий - имя. Третье пятно на печати уже появилось. Имя пока не читается. Но оно появится. И, по моему ощущению, оно появится не в Студёном Броде. Оно появится в Светлогорске. Дом нас сейчас не пускает к нему здесь. Дом нам говорит: довольно с тебя того, что ты уже знаешь. Остальное узнаешь там.

- Дом так говорит.

- Дом так говорит.

Прасковья ничего не ответила. Только встала, подошла к шкафу у двери, сняла с верхней полки маленький льняной мешочек, в котором у неё с самых первых лет в этом доме хранилась горсть сухой полыни, оставленная ещё Агнией. Положила мешочек на угол стола перед Мариной.

- Возьми с собой в Светлогорск. Не на показ. В подкладку. Полынь Агнии. Она не лечит. Она напоминает, что ты не одна.

- Возьму.

К девяти Лидия села переписывать. Марина - писать описание по памяти. Прасковья - перебирать сборы. На улице снег пошёл плотнее, лёг ровно, как будто специально к этому утру: чтобы никто посторонний по такой погоде в дом не приехал.

В подвале на печати кованой коробки три пятна стояли неизменно. Третье оставалось тёмным, с контуром буквы, который ещё не складывался в слово.

Глава 4. Касса и кузница

К одиннадцати снег перестал. Небо не разъяснилось, осталось бело-серое, ровное, но воздух чуть подсох, и идти по дороге было можно без шали поверх платка - простой шубы и валенок хватало.

Марина вышла из дому без двадцати двенадцать. На плече - холщовая сумка, в ней тетрадь с расчётами и небольшая аптечная коробка с двумя готовыми составами для Соломии: успокаивающим сбором по её просьбе и притиранием от ломоты в пояснице, которой Соломия мучилась с осени. Деньги Марина в дом к Соломии не несла, потому что просить идут пустыми и берут на руки уже у хозяйки. Так в этих местах было заведено, и так Прасковья её учила.

Шла одна. Прасковья дома, у плиты, с Лидией. Арина в лавке. Зола, против обыкновения, у двери не стала, а села у окна, мордой к улице, как будто отслеживала уход хозяйки и собиралась отслеживать возвращение.

Аптека Соломии Андреевны Скородумовой стояла на Большой Поленовской, в двух кварталах от дома Стожарских. Каменный нижний этаж, деревянный верх с резной верандой, синяя вывеска с белой надписью «Аптека С. А. Скородумовой» - всё то же, что в прошлом ноябре, когда Марина зашла сюда впервые. Над дверью висел колокольчик. Колокольчик звякнул, когда Марина вошла. Соломия подняла голову от прилавка, увидела, отложила пузырёк, который держала в руках, кивнула.

- Марина Сергеевна.

- Здравствуйте, Соломия.

- Проходите. К вам можно я закроюсь на четверть часа? У меня в эти дни редкий клиент, а кому надо - постучатся.

- Закройтесь.

Соломия повернула в двери ключ, повесила на стекло табличку «Перерыв до двенадцати тридцати», увлекла Марину за прилавок в маленькую заднюю комнату, где у неё стоял диван, узкий столик и пять-шесть полок со сборами для своих, не для покупателей. Сели. Соломия налила в две глиняные кружки воду из самовара. Чая не предложила - в её доме чай был для тех, кто пришёл не по делу.

- Я к вам по делу, - сказала Марина.

- Я поняла. По выезду в Светлогорск.