Лия Ким – Реестр вычеркнутых (страница 10)

- По выезду.

- Сколько вам нужно.

Соломия не любила долгих подходов. С ней разговор всегда шёл коротко, по делу, и за её сухостью у Марины с первого месяца стояло понимание, что от Соломии слово «нет» услышишь быстрее, чем долгие объяснения, а слово «да» услышишь так же быстро, и обсуждать его потом не нужно.

- Сорок рублей. Если можно, до конца апреля. С возвратом по записи. Я могу под три процента в месяц или под половину дохода с аптечной полки за апрель, как вам удобнее.

- Под три процента в месяц. Я процентами беру со всех, с кого вообще беру. С вас не возьму больше и не возьму меньше, иначе у меня нарушится привычка к ровности. Сорок дам сегодня. Возврат к концу апреля, не позже первого мая. По расписке. Расписка обычная, моя бланочная, я её сейчас принесу.

- Хорошо.

Соломия вышла в торговый зал, через минуту вернулась с печатным бланком расписки на четверть листа писчей бумаги, со своими реквизитами в шапке. Положила перед Мариной. Чернила и перо у неё на столике лежали постоянно, заточенные.

- Заполняйте. Я вам тем временем отсчитаю.

Марина заполнила: «Получила от Соломии Андреевны Скородумовой сорок рублей под три процента в месяц на срок до первого мая тысяча девятьсот шестого года. Возврат основной суммы и процентов в этом доме лично. Студёный Брод, двадцатое января тысяча девятьсот шестого года. М. С. Стожарская». Подписала, поставила число. Соломия в это время отсчитала восемь пятирублёвок, проверила каждую на свет, сложила в пачку, перевязала тонкой ниткой и положила перед Мариной.

- Сорок.

- Спасибо.

- Не благодарите. Это работа. Я ещё хочу одно сказать, не как заимодавица, а как соседка.

- Слушаю.

Соломия села напротив, сложила руки на коленях.

- В аптеку вчера приходила женщина, не моя постоянная. Спрашивала про вас. Не открыто. Сначала про притирания, потом про сборы, потом сама собой свернула разговор на то, что в городе есть приезжая травница, которая, говорят, ведёт записи и не ошибается. Просила меня рассказать, где вы живёте и как у вас принимают. Я ей ответила, что в нашем городе нет такой травницы, есть Стожарские, которые держат лавку для своих, и в лавку записывают не всех. На большее не пошла.

- Кто была эта женщина.

- Я её прежде не видела. На вид лет сорок, гладкое лицо, обычный шёлковый платок поверх обычного шерстяного - так у нас в городе не носят, у нас или шёлк, или шерсть, не вместе. По выговору не местная. Не уездная. По одежде - не светлогорская, но и не из тех уездов, которые мне знакомы. Я бы сказала, она была одета как женщина, которая хочет, чтобы её приняли за местную, и старается для этого, но не до конца знает, как местные у нас в это время года носят платок.

- На имя представилась?

- Назвалась Пелагеей. Без фамилии. У меня в аптеке без фамилий - обычное дело, я не выспрашиваю. Но имя у неё прозвучало так, как звучат имена, под которыми не живут.

- Она у вас купила что-нибудь?

- Купила пузырёк лавандового масла за тридцать копеек и просила завернуть отдельно. Это самая обычная покупка, под неё в моей аптеке кто угодно может зайти и не остаться в памяти.

- Соломия.

- Что.

- Спасибо.

- Я вам это говорю не для тревоги. Я вам это говорю для понимания. В вашем городе вы за прошлый год стали заметнее, чем была я за пятнадцать лет работы. Это не упрёк, это наблюдение. Если на вас уже начинают присматриваться от посторонних, значит, ваш выезд в Светлогорск идёт не в одиночку. С вами поедут глаза, которые вы не звали.

- Я понимаю.

- Не понимаете, - сказала Соломия ровно, без обиды. - Поймёте через две недели. Тогда вспомните, что я сказала.

- Хорошо.

Они посидели ещё минуту. Соломия допила воду, поставила кружку.

- По вашему дому пока всё ровно?

- Ровно.

- Прасковья здорова?

- Здорова. Зимой у неё всегда лучше, чем летом.

- Передайте ей, что у меня для неё с прошлой недели лежит мешочек с двумя сухими шиповниками, я их везла из Холмецкой Слободы для своих, и ей причитается. Я сейчас положу в коробку.

- Передам.

Соломия отсчитала из жестяной банки в небольшой холщовый мешочек горсть тёмно-красных, ровных ягод, завязала, положила в аптечную коробку Марины. Марина встала. У двери остановилась.

- Соломия. Если та женщина придёт ещё раз - вы мне скажете?

- Скажу. И ещё одно. Если она придёт не одна, а с другой женщиной - запомните: со второй мне ничего общего иметь не надо. Я сразу пойму, что это уже не покупательницы. Я тогда не откроюсь.

- Хорошо.

- Идите. И не задерживайтесь на улице. Снег закончился, но мороз к вечеру обещают сильный.

Колокольчик звякнул второй раз, дверь закрылась за спиной. Марина пошла по Большой Поленовской в обратную сторону, но свернула не к дому, а налево, на Кузнечный переулок.

Кузница Кузьмы Игнатьича Лопатина стояла в начале переулка, последний дом перед тем, как переулок упирался в Полевую. У ворот в эту пору горело светло-красное пятно от горна, и из открытой створки наружу тянуло крепким сухим жаром с привкусом железа. У Кузьмы в это время дня обычно работали двое: сам он у наковальни и подмастерье Тимоха у мехов. Сегодня Тимоха стоял у входа в нагольной куртке, что-то перебирая в углу.

- Здравствуйте, Тимоха. Кузьма Игнатьич у себя?

- У себя. Сейчас Марина Сергеевна, я доложу.

Через минуту Кузьма вышел из глубины кузницы. Высокий, плечистый, с обожжёнными пальцами и сильной короткой бородой пополам с сединой. В кожаном фартуке поверх рубахи. Лицо у него было сухое и обстоятельное, с обычной для него лёгкой улыбкой одним углом рта.

- Марина Сергеевна. Заходите. У меня в той комнате прибрано.

Они прошли через жаркий цех в маленькую приёмную, где у Кузьмы стоял стол, две лавки и шкафчик с готовыми мелкими изделиями: подсвечниками, замками, петлями. Сели. Тимоха принёс две кружки кипятку. Кузьма взял свою кружку обеими руками - руки у него после горна не сразу остывали и грелись о жесть приятно.

- По делу или по соседству, - спросил он.

- По делу. По двум.

- Слушаю по первому.

- Мне в Светлогорск нужен дорожный ящик. Деревянный с железной оковкой, на замок, для бумаг и документа размером в писчий лист. Внутри по подкладке, чтобы не елозило. На замок ключ один, у меня. Размер сами рассчитайте по писчему листу формата восемь с половиной на одиннадцать вершков, толщина на сорок-пятьдесят листов с подкладкой и закладной шерстью. Когда сможете сделать?

- К четвергу. То есть к двадцать второму. У меня в работе сейчас два замка, я их отложу. Ящик в работе на день, оковка на ещё полдня. Кожу для подкладки куплю у Михайлы на Поленовской, у него есть рыжая, плотная.

- Сколько.

- За работу два с полтиной. За материал по счёту, представлю отдельно. Думаю, рубля три за всё с замком и кожей.

- Беру. Делайте.

- Сделаю.

Он посмотрел на неё. У Кузьмы была одна особенность: он умел делать паузу не для того, чтобы её заполняли, а для того, чтобы собеседник почувствовал, что у него есть второе. И Марина у него этой паузы дождалась.

- Второе дело, - сказала она.

- Слушаю по второму.

- Мне нужен заём. Двадцать рублей. До конца апреля. Под расписку без процента. С возвратом в эту кузницу лично.

- Двадцать дам.

- Без обсуждения?

- Без обсуждения. Я вам в декабре сказал: если в вашем доме надо будет, я даю без процента, потому что в вашем доме мне в шестидесятом году бабка моя жила полгода, когда у неё муж умер, а ей деваться было некуда. Хозяева Стожарские её приняли, не спросив. У меня этот долг в семье не закрыт, и я его частично закрываю на вас. Это не услуга, это не милостыня, это просто очередь по родовому счёту, который ваш дом давно ведёт без записей.

- Я не знала про вашу бабку.

- Откуда вам знать. Это шестидесятый год. Прасковья помнит, она в то время уже была в доме, она моей бабке заваривала травы от грудного. Спросите её, она вам подтвердит. Подтвердит, потому что у неё память не имеет дырок, а у меня в этой части дырок хватает, я по этому делу помню только то, что мне мать говорила.