Лия Ким – Реестр вычеркнутых (страница 8)

- Я слушаю.

Прасковья наклонилась чуть вперёд. Зола, сидевшая у Лидии под рукой, повернула голову, посмотрела на старую травницу прямо, без обычного полусонного прищура, и осталась так смотреть до конца разговора, как смотрят дети, когда взрослые наконец говорят то, что должны были сказать давно.

- На листе шесть имён. Из шести двоих я знала живыми. Остальные были вписаны постарше, и я их в лицо не помнила. Двоих знала: Феоктиста Стожарского и Зинаиду, которую в доме звали Лукерьей.

- Это тот самый Феоктист? - спросила Марина. - Феоктист Степанович, отец Зинаиды?

- Тот самый. Сын Степана Феофановича, прямой Стожарский. Но в бумагах его линию в какой-то момент увели на холмецкое хозяйство боковой ветви. Не вычеркнули из крови, а отвели от главного наследного хода, чтобы закрыть спор о земле и доме. С тех пор его линия в бумагах шла криво: для семьи он оставался своим, для Палаты - боковым.

- А Семирядские?

- Через мать Феоктиста, Анну Прокопьевну. Она была из той ветви, где Семирядские держались близко к кузнецам и писарям. Антон Прокопьевич Семирядский, тот самый регистратор, что подписал лист как составивший, приходился Феоктисту дальним родичем по материнской линии. Здесь нет случайности. Здесь связь, которая в этих местах в те годы держалась прочнее, чем бумага.

- Лукерья кто?

- Домашнее имя Зинаиды. В метрике и в Палате она Зинаида Феоктистовна, дочь Феоктиста. В доме её звали Лукерьей. Не вместо имени, а рядом с ним: одно для бумаги, другое для кухни, печи и своих. Такое имя в ратушу не несут, но дом его помнит крепче, чем канцелярское.

- Она была замужем?

- Нет. Сначала было несостоявшееся сватовство, потом человек из Светлогорска, который начал давить на неё через Палату. Феоктист к тому времени был уже стар и защищал плохо, не потому что не хотел, а потому что силы у него были не те. В одну ночь Зинаида исчезла из родного дома. Для соседей сказали, что умерла, но тела никто не видел. В доме Стожарских её приняли под кров уже как Лукерью - не для Палаты, а для живых.

В кухне стало тихо. Лидия слушала не отрываясь. Её рука с графитом замерла над листом.

- Прасковья.

- Что.

- Если Феоктист и Зинаида были вписаны в этот лист, и Зинаида была дочерью Феоктиста, то имя Стожарских в реестр вычеркнутых на этом листе попало через отца и дочь.

- Попало.

- И юридически это означает, что прадед хозяина, через Феоктиста, имел отношение к…

- Не так. На листе стоит дата составления. Подписи живых. К старшему хозяину, через которого Палата потом могла бы вести родовую связку, этот лист прямо не относится. Он относится к Феоктисту, к Зинаиде и к четырём другим. И к нашему дому он отношения тоже не имеет в том смысле, в каком ты подумала.

- Хорошо.

- Но в Светлогорске, если ты этот лист предъявишь, тебе на нём могут начать выводить связь, которую я тебе только что объяснила. Они скажут: вот, Стожарские в реестре вычеркнутых. Не разбираясь, что Феоктист был не хозяин основной линии, а человек, чью линию Кудельниковы отвели через холмецкую запись. Они скажут: значит, ваш дом, Марина, тоже в этом реестре. И из этого они выведут, что ваш дом подлежит проверке как причастный к семейной линии вычеркнутых.

- А если они так выведут?

- Они тебя поставят в неприятное положение, в котором тебе придётся доказывать обратное. А обратное доказывается долго и плохо, потому что у тебя на руках нет документов, по которым линия Феоктиста была переведена на холмецкое хозяйство. Те документы лежат в Холмецком уезде, в архиве, и за сто лет неизвестно, целы ли они.

- То есть лист в Светлогорск везти не надо.

- В нынешнем виде не надо. С ласточкой Орловых, со знаком звезды, с моей подписью - не надо. Если повезёшь - они на тебе и на доме сядут плотно, и ты к Лидии не пробьёшься, потому что тебя саму будут оформлять.

Марина положила руку на холщовую папку, в которой лежал лист «Б». Папка была плотная, без отметин, без надписи. С виду - папка как папка.

- Тогда зачем мы вчера всю эту цепочку разбирали?

- Чтобы ты знала, что у тебя в подвале лежит. Не для того, чтобы ты это везла. Для того, чтобы ты, сидя в кабинете Сомова и слушая его вежливый голос, помнила: у меня в подвале есть лист, который, если я его покажу, обвалит часть его реестра. Это знание тебе нужно в голове, не в папке.

- В рукаве, а не в руке.

- Можно и так сказать. Я бы сказала иначе: за пазухой и тёплое. Чтобы ты в любой момент знала, что тебе есть чем встретить его удар, но чтобы ты не торопилась этот удар ставить.

Лидия за всё это время не сказала ни слова. Она писала. Не свои мысли, а слова Прасковьи, без интонации, ровно, как пишут протокол. Когда Прасковья замолчала, Лидия положила графит на стол и посмотрела на Марину.

- Я бы хотела, чтобы это записанное лежало у меня в Светлогорске под рукой. Не в общем пакете. Отдельно. Если что-то случится с пакетом, эта запись пусть будет у меня. Я положу её к себе в подкладку.

- Хорошо, - сказала Марина. - Только перепишите начисто. Графит сотрётся, чернилами надёжнее.

- Я перепишу к вечеру.

- Перепишите и покажите Прасковье. Прасковья поправит, если где я неточна.

- Покажу.

Прасковья кивнула без слов. Потом встала, подошла к плите, подбросила в неё одно полено, вернулась.

- Теперь по пакету. Что в нём.

Марина открыла свою тетрадь.

- По уведомлению Сомова: грамота Лидии семнадцатого декабря восемьсот пятого года, копия с моей пометкой, заверенная в Студёном Броде с подписью Голощёкина, выпись из домовой книги Стожарских с моим именем хозяйки, выпись с именем Лидии как принятой под кров с пятого декабря, журнал записи приёма от того же числа, акт обстояния дома от двадцать восьмого декабря, копия моей доверенности от Заостровского от первого ноября в части касающейся, и личная грамота Лидии Орловой, которую я ей выправила тринадцатого января. Это восемь листов. К ним пишется опись.

- Восемь, - повторила Прасковья. - Тяжело. И тонко. Все ли понадобятся?

- Все. Сомов отметит каждый. Если хоть один не предъявлен, он на нём построит первое замечание.

- Хорошо. И ничего сверх восьми?

- Сверх восьми - письмо Агнии. Не сам лист в полном виде. Описание по памяти. Без знака ласточки. Без подписи свидетеля. Без даты в чистом виде - с пометкой «приблизительно начало девятнадцатого века». Без указания, что лист найден в подвале. С пометкой, что описание составлено по личному ознакомлению с документом, хранящимся в доме Стожарских.

- Это не пакет. Это девятый лист, который ты пишешь сама.

- Я его пишу сама. Я его подписываю как хозяйка. Я его держу не в пакете, а в верхней папке у себя на коленях, чтобы предъявить или не предъявить по моему решению в кабинете.

- А не побоишься его написать?

- Боюсь. Но не написать его - значит ехать в Светлогорск пустой. Я тогда буду говорить там голосом просительницы, а не голосом стороны.

Прасковья посмотрела на неё, на этот раз дольше обычного. Потом коротко, по-своему, кивнула.

- Пиши. Только покажи мне сегодня вечером, прежде чем чернила высохнут. Я скажу, где ты переборщила.

- Покажу.

К половине девятого разговор оборвался от звука у крыльца. Стук в дверь был не глеба - Глеб стучал иначе, два коротких, один длинный, как уговорено. Этот стук был один, плотный, в полную ладонь.

Зола поднялась с пола, прошла к двери, остановилась, не выгнув спины и не зашипев, но и не показывая того расслабления, какое бывало у неё, когда приходили свои.

Марина встала. Через окно посмотрела на крыльцо.

На крыльце стоял Аким Васильевич Голощёкин. Без шапки, в форменной шубе со старым каракулем по краю, при шашке. За плечом у него был писарь, Прохор, с папкой подмышкой. По дороге к воротам стояли сани с двумя лошадьми.

- Кто? - тихо спросила Прасковья.

- Голощёкин. С Прохором.

- Вот тебе и пакет, - сказала Прасковья. - Ещё не уложен, а уже пришли проверять.

- Я открою.

- Открой. Только дверь до половины. Пусть постоит на пороге. В дом - не зови сразу. В кухню - не зови вовсе.

- Не позову.

Марина прошла в сени, накинула на плечи шерстяную шаль и открыла дверь.

- Аким Васильевич.

- Марина Сергеевна. Здравствуйте. Простите за раннее посещение. У меня к вам два слова.

- Слушаю.

- Я приехал не по делу. По делу я с него снят, как вам известно. Я приехал по личной просьбе. На пять минут. Если позволите - не на крыльце, на пороге, в сенях, где теплее, но в дом не прошу. Я понимаю.