Лия Ким – Реестр вычеркнутых (страница 4)

- Я говорила утром и повторю: не открывай. У Агнии чувство меры было ровное. Не она ускорила Сомова. Сомов сам.

- Тогда позиция держится.

Глеб допил свой чай. Поставил кружку.

- Я к Резнику. Заберу копию вчерашнего уведомления Палаты по делу Лидии Сергеевны, мне нужна для моего управления. К одиннадцати буду здесь обратно, заберу свою сумку и в полдень выезжаю.

- Хорошо.

- Марина.

- Да.

- Я в Светлогорск выеду в начале февраля. Точную дату пришлю на этой неделе. По моей служебной линии я там буду до окончания твоей явки. Этот раз не оставляю тебя без сопровождения - не в смысле охраны, а в смысле того, что я в том же городе. Если что - я в наместничьем доме на Соборной.

- Спасибо.

- Не за что.

Он встал. Кивнул Прасковье и Лидии, не отдельно каждой, а всем вместе. Прошёл в сени, накинул кафтан, вышел во двор. Через минуту слышен был мерный шаг коня по мостовой в сторону ратуши.

В кухне минуту молчали.

- Десятое февраля, - произнесла Лидия наконец.

- Десятое февраля, - подтвердила Марина.

В шкафу у двери на второй полке стоял тёмно-зелёный том Карамзина с бумажной закладкой в третьей главе. Корешок был виден с любого места кухни. Закладка лежала по-прежнему.

В подвале на столе лежала кованая коробка с двумя пятнами на печати.

А над всем этим у Марины в голове по-новому укладывалась смета: семь недель, превратившиеся в полторы, и список дел, который ещё вчера казался посильным, в эту минуту становился тем, что у юристов называется «работа на сжатый срок» - и что в её прежней жизни в Москве она брала только за двойную ставку и только когда не было выбора.

Выбора и сейчас не было. Ставка уже считалась.

Глава 2. Второй лист

День прошёл без особых событий, что само по себе после такого утра было редкостью и почти знаком.

К полудню Марина сходила к Соломии Андреевне. Соломия сидела за прилавком своей хлебной лавки на углу Соборной и Пекарной, в обычном тёмном переднике, с обычной ровной добротой человека, который три десятка лет каждый день к семи утра разводит свою печь. Глянула на Марину поверх весов.

- Я ждала.

- Уже знаешь?

- Что ты придёшь сегодня, не знала. Что ты придёшь на этой неделе, знала. У тебя в доме после такого решения, как у Лидии Сергеевны, всегда есть деньги на бумаги и нет денег на дорогу. Сколько?

- Сорок.

- Под расписку?

- Под расписку. Три процента, два месяца, возврат по возвращении.

- Не нужно три. Два. Я тебе ещё в декабре говорила, что у меня к лавке Стожарской отношение по работе, а не по выгоде.

- Не нужно делать мне поблажки, Соломия Андреевна. Три процента - это нормальная ставка между нами. У меня это в смете.

Соломия молча отошла к задней комнате, через минуту вернулась с маленьким холщовым мешочком. На столе развязала, отсчитала четыре десятки серебром, ещё несколько мелких монет добавила сверху.

- Сорок ровно. Расписку напишешь у себя, занесёшь до конца недели.

- Спасибо.

- Не за что. Когда обратно поедешь, занеси Кузьмы. Он мне в среду говорил, что у него к тебе тоже есть разговор. Он на тебя думает.

- На меня в каком смысле?

- В обычном. Хочет помочь. У него характер такой: если узнает, что нужно, идёт к делу первым. Не любит, когда у его людей не сходятся числа.

Деньги легли в кошелёк. От Соломии Марина пошла прямо к Кузьме. Лавка кузнеца была через два квартала вниз по Соборной, за поворотом на Кузнечный ряд. Кузьма Игнатьич сидел в передней мастерской, не на работе, а в тулупе, с трубкой, у небольшого окошка.

- Госпожа Стожарская.

- Кузьма Игнатьич.

- По делу или по разговору?

- По обоим.

Он кивнул, отложил трубку.

- Тогда сядьте.

Деньги были оформлены коротко. Двадцать рублей серебром на месяц, расписка не нужна, возврат после возвращения. На вопрос о процентах Кузьма посмотрел так, что вопрос отпал сам.

- Дело второе, - произнёс он. - Мне нужен ящик. Кованый, небольшой, такой, чтобы умещался в дорожный мешок и закрывался ключом без скважины снаружи. Только изнутри. Это возможно?

- Это возможно. Это будет три дня и стоить будет рубль восемьдесят за работу, материал у меня свой. Но я с тебя за это не возьму.

- Возьми.

- Не возьму. У меня к этому дому свой счёт за двадцать лет. Я не люблю, когда мне его всё время напоминают на каждой работе. Ящик будет в четверг к обеду. Если нужно раньше - в среду к вечеру. По свободе.

- К четвергу к обеду.

- Принято.

Он помолчал. Потом продолжил, глядя в окно, не на Марину.

- В Светлогорск, значит.

- В Светлогорск.

- Я там был, давно. Сорок пять лет назад. Город не нравится. Не плохой, не дурной, а как огород, в котором всё посажено по линейке: дойдёшь до края - забор; обойдёшь забор - другая линейка. У меня в нём в неделю кончалось дыхание.

- Это полезное предупреждение.

- Это не предупреждение, это просто опыт. Я тебе в среду к ящику ещё кое-что скажу. По одному имени из тех мест. Сейчас не время.

- По имени?

- По имени. В среду, в мастерской.

Марина встала.

- В среду буду.

- В среду буду тебя ждать.

Возвращалась она обратно по Соборной короткой дорогой, минуя ратушу. По мостовой шёл низкий косой снег, и до закатных огней оставалось ещё около часа. По дороге зашла в лавку аптекаря на углу Пекарной - купила небольшую жестяную коробку с пчелиным воском для печатей: воск был лучше того, что был дома, а в Светлогорске понадобятся свежие копии под её собственной маркой. Жестянка обошлась в двадцать копеек.

К дому подошла к четырём. В сенях висел плащ Глеба - значит, он ещё не уехал в управление, хотя утром собирался к полудню. Лидия в кухне сидела с двумя стопками бумаг и тетрадью, лицо у неё было сосредоточенным, но без признака усталости. Арина за стойкой в лавке считала кассу. Прасковья молча штопала какую-то мелочь у плиты.

- Деньги взяты, - сказала Марина с порога. - У Соломии сорок, у Кузьмы двадцать. Расписку Соломии напишу к концу недели.

- Хорошо.

- Глеб ещё здесь?