Лия Ким – Реестр вычеркнутых (страница 2)

- В кассе на утро понедельника девятнадцатого января сорок семь рублей тридцать копеек обычной кассой и двенадцать рублей десять копеек резервного. Всего пятьдесят девять сорок. За последнюю неделю в лавку зашло восемь клиентов, среднее по делу шестьдесят копеек, выручка три рубля восемьдесят. Это после святок. В обычную неделю было бы вдвое больше.

- В Светлогорск на нас четверых сколько?

- Четверых?

- Меня, Прасковьи, Лидии. Глеб отдельная статья, его служба и его управление платят за него. Нас трое, плюс возница. Дорога туда, постой две-три недели, обратно. На возницу с тройкой примерно десять рублей в одну сторону, итого двадцать. Постой в Светлогорске у дальней знакомой Прасковьи четыре рубля в сутки за двух в комнате, шесть за троих, в зависимости от того, как нас примут. На две недели это от пятидесяти до восьмидесяти. Архивные сборы и копии предположительно пять-десять. Пошлины - я не знаю, и это самое неприятное место сметы.

- Итого, если по верхней границе?

- От ста сорока до ста семидесяти. И мы должны иметь запас на непредвиденное, потому что в Светлогорске простой проезд от моего ночлега в Палату и обратно в санях, я думаю, копеек двадцать. За день три-четыре раза, за две недели наберётся ещё около пяти. С запасом - двести.

- У нас в кассе сейчас шестьдесят.

- У нас в кассе сейчас шестьдесят.

В кухне стало тихо. Не в недоброй тишине, а в той рабочей, в которой числа становятся видимыми между людьми и каждый их обдумывает молча.

- Сколько ещё мы заработаем в лавке за семь недель? - спросила Лидия.

- При обычной неделе около десяти рублей чистыми с лавки. По делам у меня в работе шесть запросов, из них четыре оплачены первой частью, ещё ждут результата по второй части - это от десяти до двадцати в зависимости от того, как пройдут ответы Палаты. К концу февраля должно набраться ещё около пятидесяти-семидесяти. Это плюсом к шестидесяти - сто десять. До двухсот не хватает.

- Заём?

- Заём.

- У кого?

Список людей, у которых можно было одолжить значимую сумму на семь недель под расписку, был коротким и точным. Марина перебрала его в голове.

- Соломия Андреевна. У неё есть свободные деньги, она не один год об этом упоминала. Сорок-пятьдесят рублей под три процента. Это в её привычках.

- Кузьма Игнатьич, - добавила Прасковья. - У него тоже есть. Только он не возьмёт процента. Скажет: вернёшь по силе.

- Это значит, что в случае с Кузьмой возьму меньше и быстрее верну, потому что брать у него под бессрочное обещание неаккуратно.

- Правильно.

- К концу недели у меня должен быть оформленный заём от Соломии под расписку на сорок рублей и устная договорённость с Кузьмой Игнатьичем на пятнадцать на один месяц с возвратом сразу после возвращения. Это покроет верхнюю границу сметы и оставит небольшой запас.

Арина записала всё в свою тетрадь короткими строчками, как привыкла записывать любое практическое решение. Перо у неё двигалось ровно, без помарок. За четыре месяца она научилась систематизировать денежные разговоры так же, как Марина систематизировала юридические.

- И третья тема - дом, - произнесла Марина. - Дом я оставляю на Арину. Это пока не обсуждение, это решение, с которым мне нужно ваше согласие. Я хочу, чтобы вы все его подтвердили вслух.

Арина подняла глаза от тетради.

- На меня?

- На тебя. Лавку, кассу, клиентский поток, ежедневный учёт. Соломия и Кузьма Игнатьич на подхвате. По юридическим запросам, которые придут в моё отсутствие, откладывать в специальную папку и не отвечать до моего возвращения. Только если придёт что-то срочное от Палаты Студёного Брода, тогда звать Глеба, если он будет в наместничестве, или Резника, если Глеб в Заостровье. Я оставлю записку с моим решением каждому, чтобы у тебя в руках была заранее подготовленная процедура.

- Я справлюсь, - сказала Арина без паузы.

- Я знаю, что справишься. Прасковья, ты согласна?

- Согласна. Арина уже не та, что в сентябре. У неё в руках лавка живёт, и в этом нет случайности.

- Лидия?

- Согласна. Я бы добавила одно: пока меня не будет, мою комнату на втором этаже Арина может занимать в часы, когда ей нужно личное место. Я не возражаю.

- Хорошо. Тогда дом на Арине, и это сегодня закреплено.

Арина опустила голову на секунду. Не в смущении - в принятии тяжести. Когда подняла, лицо было ровное.

- Я готова.

В этот момент Зола, которая до этого молча сидела у ног Лидии, медленно встала, прошла по полу к двери в сени, остановилась. Не у входной двери. Не у лестницы. Под лестницей, перед той самой дверью с замком без скважины. Села. Хвост подняла.

Три женщины в кухне посмотрели на кошку, потом друг на друга.

- Сейчас? - спросила Марина в сторону кошки, как делала уже не раз.

Зола моргнула.

- Под лестницей или в подвал?

Кошка сидела перед дверью комнаты под лестницей, но смотрела вбок, на дверь, ведущую в подвал.

- В подвал.

Зола моргнула ещё раз.

- Сейчас?

Зола моргнула в третий раз.

Марина встала. Лидия и Прасковья тоже. Арина осталась на кухне, потому что у неё в это утро не было причины спускаться в подвал, и в эти моменты она обычно понимала без слов, что её участие не требуется не из-за исключения, а из-за разделения работ.

- Я открою лавку как обычно, - произнесла Арина. - Если будут стучаться раньше десяти - не открою.

- Спасибо.

Фонарь со стола в коридоре, ключ в замок подвала, узкие каменные ступени. Марина шла первой, за ней Лидия, за ней Прасковья. Зола впереди всех, по своему обыкновению.

В подвале было сухо и прохладно. Не холодно, не сыро. Дом держал эту комнату ровно круглый год, как держал и кухню, и архив. На столе в центре лежала кованая коробка. Та самая, которую в субботу вечером Марина открыла впервые. Печать в субботу вернулась на место, шестилучевая звезда легла обратно в свой паз, и металл был серым, спокойным, не светящимся.

Сегодня печать была другой.

Не сдвинутой, не сорванной - целой. Но в центре её шестилучевой звезды, в той маленькой белой точке, которая в субботу занимала только середину, теперь появилось второе круглое пятно. Чуть смещённое в сторону от первого, размером с горошину, отдельное. Как если бы внутри коробки за ночь созрел ещё один уровень, который ещё не открыт, но уже обозначает себя через печать.

Печать чуть тёплая на ощупь. Не как в субботу, не как накануне первого открытия. Иначе. Прохладнее, но с глубинным теплом, словно тепло шло не от самой свинцовой плиты, а из-под неё.

Лидия посмотрела на коробку, потом на Марину.

- Это второй слой.

- Это второй слой, - подтвердила Прасковья. - Первый Агния заложила сразу. Второй должен был открыться по событию. Видимо, по событию, которое произошло вчера или сегодня ночью.

- Что произошло вчера?

- Святочный обед. У вас в доме впервые после восстановления собрались все, кого дом считает своими. Глеб ночевал в своей комнате. Лидия и Прасковья остались. Арина у себя. Полина с малышом - в гостях, но недолго. Это можно считать узловой точкой: дом видел всех, кого должен был видеть.

- Это вынужденное толкование, Прасковья.

- Любое толкование вынужденно, пока коробка не показала следующее. Я просто говорю, что сегодняшнее изменение печати совпало с событием, которое для дома было значимым. Совпадения иногда стоят больше, чем нам удобно признавать.

Марина положила обе ладони на печать, как в субботу. Свинец под ладонями был тонко-прохладен, с тем подкожным теплом, которое не давало холода в полную меру. Шестилучевая звезда, центральное пятно, и второе пятно сбоку - всё на месте. Ладони чувствовали, что движения сегодня не будет: рано.

- Не сегодня, - произнесла она тихо. - Она ещё не готова.

Зола сидела у её ног, смотрела вверх, моргнула один раз.

- Дом подтвердил, - сказала Прасковья.

- Когда?

- Узнаешь. Дом обычно даёт знак за день. Будь готова к тому, что в следующие сутки или двое твоя смена.

Они постояли ещё минуту. Лидия не подходила к коробке близко, держалась в полушаге за плечом Марины. У неё было правило, которое она нигде не оговаривала: к чужим главным предметам в доме почтительная дистанция. Прасковья смотрела на печать долгим, спокойным взглядом.