Лия Ким – Реестр вычеркнутых (страница 1)

Лия Ким

Реестр вычеркнутых

Книга третья

Лия Ким

Серия «Северный предел»

Часть первая Дорога к реестру

Глава 1. Утро после святок

Понедельник девятнадцатого января, рано. Шестой час пополуночи. До рассвета ещё час, но в кухне дома Стожарских на Старой Перевозной уже горит лампа над столом, и Марина сидит у плиты с холодной кружкой в руках. Печь не была остановлена с вечера, и дрова, заложенные Прасковьей перед сном, прогорели медленно, дав ровный жар без всполохов. Тепло держалось в комнате как будто отдельно от воздуха, плотно, по-зимнему. На столе перед Мариной лежал лист от Агнии, сложенный вдвое, в той же позе, в которой его положили в субботу вечером после спуска в подвал. По правому краю листа на бумаге держался тонкий, как след от иглы, медный отпечаток, оставленный шестилучевой звездой.

Спалось плохо.

Не от тревоги в прямом смысле, не от тяжёлых мыслей и не от сна-кошмара, какие были в первую неделю в этом доме. Спалось плохо иначе: тело словно слушалось чьего-то стороннего ритма, не своего. Просыпалась четыре раза. Зола в ногах в третий раз перебралась к голове и легла на свободную подушку, что у неё означало серьёзное намерение, а не просто кошачью прихоть. К пяти Марина уже не пыталась снова заснуть, оделась и спустилась.

В сенях висел плащ Глеба, оставленный со вчерашнего обеда; он уехал к семи в управление, но плащ оставил, потому что в нём в эти дни не нуждался, а у Стожарских пусть висит для случая. Дом был тих и тёпл, и в этой тишине ясно слышалось, как наверху в комнате Лидии скрипнула половица. Лидия тоже не спала.

Через минуту по лестнице сошла она сама. В тёплом домашнем платье, с накинутым поверх шерстяным платком, волосы убраны в простой узел, как обычно. Лицо ровное, без выражения людей, которых утром разбудил тревожный звук.

- Доброе утро, - произнесла Лидия от двери, не входя сразу.

- Доброе.

- Вы давно встали?

- Около пяти.

- Я слышала. Тоже не спалось.

Она вошла. Села напротив Марины. Зола спрыгнула с верхней полки, прошлась по столу до самого края и остановилась со стороны Лидии, посмотрела на неё янтарными глазами и не пошла на руки, а просто села рядом, как сидят с другом, который рядом не первый раз.

В руках у Лидии была книга. Тёмно-зелёный кожаный том с золотым тиснением. Сверху на корешке выпуклое: «Карамзин. История государства Российского. Том IV».

Марина посмотрела на книгу. Потом на Лидию.

- Я не открывала его, - сказала Лидия, чуть опередив вопрос. - Я только принесла из комнаты под лестницей. Положила на стол. Решила, что вы сами скажете, оставить там или подержать у нас наверху.

- Я бы хотела оставить здесь, в кухне. Не у нас наверху, не в архиве. В кухне на полке. Там его всё время будет видеть кто-то из нас.

- Я тоже об этом думала.

Книга легла на угол стола. На третьей главе - закладка из бумажной ленты, оставленная Мариной в декабре, когда она нашла лист «Б» в первый раз. Закладка лежала по-прежнему. Если бы кто-нибудь открывал том, лента сдвинулась бы хоть на палец.

Не сдвинулась.

Прасковья пришла в начале седьмого. На улице ещё не светлело, она вошла с тёмно-серого крыльца, отряхнула с платка снег и сразу прошла к плите. Поставила корзину на скамью. Чайник, не дожидаясь команд, переставила на жар. В корзине у неё были травы для дороги, ещё не разобранные.

- Не спали? - спросила она, не оборачиваясь.

- Не спали обе, - ответила Марина.

- Я знала, что так будет. Это после больших дней. Святочный обед не маленький день, а у вас на нём были не только гости. У вас на нём был ещё лист.

- Лист в верхнем ящике моего стола.

- Я знаю, где. Я о другом. Лист, прочитанный, перестаёт быть только бумагой и становится сроком. У вас в голове теперь сидит срок, и тело его чувствует прежде, чем считают календарь.

Прасковья сняла платок, повесила на крюк, села у плиты. С ней в дом всегда возвращалась рабочая ровность, не убавляющая серьёзности, но и не дающая тревоге занять весь воздух. Зола перешла к её ногам, потёрлась о юбку. Старая травница наклонилась, тронула кошку коротко, и кошка пошла обратно к Лидии.

В семь спустилась Арина. С тетрадью в руках, в обычном будничном платье, с волосами, уже убранными. У неё в это утро было своё дело: после святок нужно было свести кассу за прошлую неделю и посчитать остаток. Лавка в эти дни работала вполсилы, но клиенты были.

- Доброе всем, - сказала Арина, садясь к столу. - Прасковья, я сегодня к десяти открою. У меня к двенадцати запись по Полининой знакомой и в три - Соломия обещала прислать женщину, которая просила запись на эту неделю, но я в субботу её не оформляла из-за обеда.

- Открывай, - сказала Марина. - В лавке сегодня работа обычная. А у нас наверху - другая.

- Что у нас наверху?

- Сейчас за чаем расскажу. Сначала чай.

Чай разлили в четыре кружки. К чаю Прасковья достала с полки тёмный хлеб, который испекла Соломия для вчерашнего обеда: он не доеден, оставлен на доску, накрыт льняным полотенцем. Хлеб ещё держал мягкость в середине. Прасковья отрезала четыре куска, положила перед каждым.

- Ешьте, - сказала она. - Хлеб старый, но добрый. С ним легче говорится.

Ели молча. На улице за окном понемногу светало. Свет был блёклый, бело-серый, без обещания солнца. Январь к девятнадцатому числу всегда давал самые короткие из коротких дней.

Когда кружки опустели, Марина поставила свою на стол не у самого края, а ближе к центру, и этим жестом у неё в доме обычно начинался разговор по делу.

- У нас три темы на сегодняшнее утро, - произнесла она. - Первая - срок. Вторая - деньги. Третья - дом.

- Хорошо, - произнесла Прасковья.

- Срок. По уведомлению Сомова от семнадцатого января явка восемнадцатого марта. От сегодня до восемнадцатого марта - пятьдесят восемь дней. По письму Агнии в кованой коробке - три месяца на доехать до Светлогорска, не позже семнадцатого апреля. У меня в голове два срока. Я ориентируюсь на первый. Второй держу как крайний край.

- Это правильно, - кивнула Прасковья. - Никогда не работают на крайний край. Работают на ближний, и сохраняют расстояние до крайнего как воздух.

- Соответственно, выезжать имеет смысл не позднее десятого марта. По нашим дорогам и в это время года Светлогорск от нас четверо суток в санях с тремя постоями. Десятого выехали, четырнадцатого приехали, до восемнадцатого четыре дня на ноги после дороги и последнюю сверку документов.

- Десятое марта - значит, у нас примерно семь недель до отъезда. По меркам обычной подготовки это просторно. По меркам этого дела нет.

- Согласна.

Лидия сидела молча, слушала. Когда Марина закончила перечислять сроки, она положила ладонь на закрытый том Карамзина и тихо произнесла:

- Если лист «Б» имеет смысл только в случае опоздания, то с десятого марта по семнадцатое апреля тридцать восемь дней. Это, видимо, та воронка, в которой Агния предполагала возможность сбоя. Не сбоя моего, а сбоя по дороге или в Палате.

- Видимо, так, - кивнула Марина. - Лист «Б» страховка на случай, если по какой-то причине дело сдвинется в опасную сторону после явки.

- Можно тогда задать один вопрос?

- Задавайте.

- Если у Агнии в листе «Б» страховка, не лучше ли её знать заранее, чтобы предусмотреть события, которые могут привести к опозданию или к сбою? Я не предлагаю читать сейчас. Я предлагаю обдумать сам вопрос.

Думалось недолго. Это был хороший вопрос, не первый раз заданный за последние сутки. Сама себе она его задавала ночью.

- Я ответила в субботу, что сейчас не открою. Я держусь этого ответа. Но я согласна, что вопрос остаётся: если лист «Б» содержит что-то важное для предотвращения опоздания, не открыть его сейчас - это риск. Я этот риск принимаю на себя. Если в течение этих семи недель появится сигнал, что мы можем не успеть к восемнадцатому марта, лист открою прежде сигнала. Сейчас сигнала нет. Срок есть, и я к нему иду по прямой.

- Принято.

- Прасковья.

- Я твою позицию поддерживаю, - ответила старая травница, не отрываясь от своей кружки. - Лист, в который заглядывают от одного только желания заглянуть, перестаёт быть страховкой. У Агнии было ровное чувство меры в таких вещах. Если она написала «сначала прочти», значит, рассчитывала, что прочтут только когда нужно. Не нужно - не открывай.

- Тогда лист «Б» остаётся в Карамзине, том здесь на полке, до отдельного решения.

Лидия встала. Подняла том. Прошла к шкафу у двери. На второй полке сверху, между травниками Прасковьи и старой тетрадью с лавочными записями за прошлый год, поставила Карамзина так, чтобы корешок был хорошо виден.

Закладка торчала из третьей главы тонкой бумажной полоской.

- Видно с любого места кухни, - сказала Лидия. - В этом весь смысл. Никто не подойдёт к этому шкафу так, чтобы кто-то из нас этого не заметил.

- Хорошо, - кивнула Марина. - Тогда у нас лист один, и место его одно.

Прасковья тоже кивнула. Арина смотрела на шкаф, потом на Марину. У этой девочки в глазах было обычное её внимание, без излишнего интереса, без боязливости. За четыре месяца у неё выровнялся характер до того места, которое в обычных людях называется ровной зрелостью, и теперь она смотрела на серьёзные вещи серьёзно, не пугаясь.

- Деньги, - сказала Марина, перебрасывая разговор на вторую тему. - Арина, что у нас в кассе на сегодня?