Лия Ким – Реестр вычеркнутых (страница 16)

Через час, перед сном, Марина спустилась на кухню допить воды. Под дверью, ведущей в сени, у самого порога, лежала Зола, а рядом с её лапой - что-то маленькое, медное, блестящее. Марина наклонилась, подняла.

Это была пуговица. Старая, тёмная по краям, с тонким налётом окиси, размером с гривенник. На лицевой стороне - вытисненная неровная шестилучевая звезда. Та же, что на печати кованой коробки в подвале.

Откуда пуговица в сенях, под лапой кошки, Марина не понимала. В этом доме за два месяца такие пуговицы ей не попадались. Шуба её и Глеба и Лидии - на пуговицах гладких, без знаков. Шуба Прасковьи - на крючках. Шуба Арины - на больших костяных кругляшках.

Пуговица была чужая. И при этом - своя.

Марина положила её в небольшой холщовый мешочек, который у Прасковьи всегда висел у двери, в этот же мешочек насыпала щепоть полыни, завязала и положила в нижний карман своей дорожной сумки, к тем самым шестидесяти рублям и запечатанному листу Кузьмы.

В подвале на печати кованой коробки три пятна стояли неизменно. Третье оставалось тёмным, с контуром буквы. К утру у Марины было предчувствие, что контур к моменту выезда не прочтётся. Прочтётся только в Светлогорске. Так дом ей и говорил - последним молчанием, последней пуговицей в сенях, последней тенью кошки у двери под лестницей в подвал.

Глава 7. Восемь листов и заверка

Пятница, двадцать третье января. С утра в кухне Стожарских пахло свежей краской: Прасковья накануне вечером с Ариной протёрли все шкафы у двери в сени смоченной в льняном масле тряпицей, как было заведено в этом доме перед длинной дорогой хозяйки - не ради чистоты, а ради того, чтобы дому остался след заботы прежде, чем хозяйка из него уйдёт надолго.

Марина спустилась к шести. Спала в этот раз ровнее: тело понемногу привыкало к ритму последних дней перед выездом. На столе уже лежала тёплая лепёшка, под полотенцем. Прасковья у плиты разводила вторую заварку - крепкую, тёмную, в которой ложка стояла.

- К десяти Игнатий Капитоныч обещал.

- К десяти.

- Я ему вчера через сына передала, что в десять. Он подтвердил, что выйдет к этому часу. Через полчаса доберётся, к одиннадцати у нас уже подпись.

Игнатий Капитоныч Берёзин - староста Поленовской части города, человек, у которого по обычаю в Студёном Броде заверяли подписи на бумагах, идущих в Палату. Не нотариус по форме, не чиновник, но в этом городе уже сорок лет именно его подпись на копии считалась той, к которой Палата не имела вопросов. Заверять у него полагалось не для красоты, а для того, чтобы Сомов в Светлогорске, увидев на копии его руку, не мог придраться к самой копии и тратил время уже на содержание, а не на форму. Голощёкин в этом отношении не подходил: после снятия с дела его подпись могла быть оспорена.

К восьми Лидия принесла три своих готовых листа. Свидетельство о крещении, копия завещания матери, опись имущества родителей. Все три - переписаны набело, с чернилами высохшими, на хорошей плотной писчей бумаге.

- Эти три, - сказала Лидия, положив листы перед Мариной, - я подпишу сама как заявительница. Под подпись Игнатия Капитоныча на свидетельстве и описи. Под завещанием - подпись не моя, а подтверждение Прасковьи как свидетельницы того, что текст соответствует тому, что я диктовала по памяти и сверялась с письмами матери.

- Прасковья.

- Подпишу. По форме - «свидетельствую с её слов и в её присутствии».

- Хорошо.

К девяти все восемь основных листов Марининого пакета лежали на столе в порядке. Грамота Лидии от Заостровского, копия с её пометкой; выпись из домовой книги Стожарских в части хозяйки; выпись в части принятой под кров; журнал записи приёма; акт обстояния дома; копия её доверенности от Заостровского; личная грамота Лидии Орловой от тринадцатого января; и опись пакета, в которой все семь предыдущих перечислены с указанием числа страниц и подписей. Девятый - описание по памяти - лежал отдельно, на верхнем углу стола, под собственной обложкой, в верхней папке. К ним прибавлялись три листа Лидии. Всего одиннадцать листов в основном пакете и один - в верхней папке для предъявления по усмотрению.

К десяти Игнатий Капитоныч пришёл, в простой шубе, в шапке-папахе с длинным шерстяным шарфом поверх. В сенях разделся не до конца, как у себя дома не разделся бы, как у Стожарских - дом, в котором он сорок лет назад был мальчишкой и в котором Аграфена Никитична давала ему пить настойку от кашля. С Прасковьей поздоровался кивком, по-старшему, без слов. С Мариной - рукопожатием, что у него с женщинами было не правило, а исключение для тех, кому он отдельно уважал положение.

- Где документы.

- На столе.

Сели. Игнатий Капитоныч надел очки - простые, с тонкой стальной оправой, висевшие у него на шнурке. Папка с листами легла перед ним. Он начал читать первый - копию грамоты Лидии с пометкой Марины. Читал медленно, не пропуская ни одной строки. Дошёл до пометки, прочёл её три раза. Поднял глаза:

- Марина Сергеевна. Эта пометка ваша рукой?

- Моя.

- В пометке у вас одно слово в третьей строке: «удостоверяю». Я бы написал «удостоверяю по личной проверке». Так короче для оспаривания. Палата на «удостоверяю» одно может зацепиться, на «удостоверяю по личной проверке» - не зацепится, потому что у вас на хозяйке есть право личной проверки документов жильца дома, и они сами это записали в их же правилах сорок лет назад.

- Я перепишу.

- Перепишите сейчас. У меня есть час.

Марина переписала на чистый лист. Игнатий Капитоныч сверил, кивнул. Подписал внизу: «По удостоверении подписи и текста, копия соответствует. И. К. Берёзин, староста Поленовской части города Студёный Брод, двадцать третье января тысяча девятьсот шестого года». Под подписью - оттиск его старостской печати в красном сургуче. Печать у него с собой всегда, в малом холщовом мешочке во внутреннем кармане шубы.

То же прошло с шестью другими листами. Где-то Игнатий Капитоныч давал мелкие правки, где-то подписывал сразу. К одиннадцати половиной все семь были подписаны и проштампованы. Опись подписал последней, сверив сам себя по числу страниц на каждом из семи листов.

Лидия подписала свои три листа в его присутствии. Прасковья - под завещанием Лидии и под описанием Марины как свидетельница в части, касающейся даты и места составления описания, без признания самого содержания.

- Девятый, - сказал Игнатий Капитоныч, отложив листы. - Это что у вас отдельно лежит.

- Это описание по памяти документа из моего семейного архива. Не для пакета. Для предъявления по усмотрению хозяйки в кабинете Палаты.

- Дайте посмотрю.

Он прочёл. Дочитал. Прочёл второй раз. Поднял глаза.

- Марина Сергеевна. Я этому листу подпись не дам.

- Я не прошу.

- Хорошо, что не просите. Я бы не дал. Не потому, что в листе что-то неправильно. В листе с моей точки зрения сделано всё, что в таких случаях можно сделать. Я бы не дал подпись потому, что подпись на этом листе создала бы для меня угрозу, которой я в моих годах не нужна. Это лист, который вы пишете под свою личную ответственность как хозяйка. Под свою и только под свою. Никаких третьих рук на нём.

- Я учту.

- И ещё одно. Если будете показывать этот лист в Светлогорске - не давайте его в руки никому. Кладите на стол. Показывайте на своём столе или на их столе, но в руки не давайте. Если возьмут в руки - вы его уже из рук не получите. У них в кабинетах есть привычка: попадает бумага в руки, потом «ой, осталась в делах». Не давайте.

- Не дам.

- Тогда я закончил.

Прасковья принесла ему рюмку наливки и кусок чёрного хлеба с маслом. Это в этом доме было обычаем после заверки. Игнатий Капитоныч принял рюмку, выпил, закусил, не торопясь. С Мариной обменялся ещё парой слов о городских делах: про вдову Овчинниковых, которой к весне нужен будет новый забор по поленовской меже; про то, что в марте у Берёзиных подрастает внук, и Игнатий Капитоныч просил Прасковью держать про него в памяти, на случай если в марте Маринин дом ещё пустует. Это была обычная для него манера завязать разговор с возвратом дальше: «к марту вы уже вернётесь, и тогда увидитесь с моим внуком». Подразумевалось: «я ещё рассчитываю вас увидеть, и считаю это нормальным ходом дела». В этих местах такая мягкая обусловленность была лучшей формой уважения.

К полудню Игнатий Капитоныч ушёл. У ворот его ждал младший сын с санями.

Марина сложила одиннадцать заверенных листов в холщовую папку с тесьмой, перевязала ровным узлом. Папка стала плотной, тяжёлой по краю. Описание по памяти - в верхнюю папку отдельно, в верхний карман дорожной сумки.

К часу пришёл связной по почте от Глеба. Не сам Глеб, его служебный нарочный, в форменном тулупе. Принёс запечатанный конверт. Внутри короткая записка: «Завтра, в субботу к девяти утра. По делу к вам - на час, потом по своему ещё час, потом обратно. Г.»

К двум Прасковья начала отдельную работу по сборам в дорогу. Это была её часть, в которую Марина по уговору не лезла. Прасковья брала с собой малую аптеку: семь сборов в холщовых мешочках по полфунта, в плотных тряпицах с пометками; настойки в трёх стеклянных пузырьках по четыре унции; сухие травы для свечей и окуривания в дороге - полынь, можжевельник, шалфей; небольшую чугунную ступку с пестиком; и отдельную небольшую сумку с тем, что Прасковья называла «дорожным набором» - то, что в санях должно лежать под рукой, не в общем ящике. В этой сумке - три сухаря для скорой еды, кусок солёного сала в бумажке, кружка эмалированная, моток льняной верёвки, иголка с ниткой в железной коробочке, и маленький холщовый мешочек с золой от прошлогодней печи, обёрнутый в плотный шёлк.