Лия Ким – Реестр вычеркнутых (страница 18)

- Хорошо.

Они вышли в сени. У двери Глеб остановился.

- Я тебе ещё одно скажу. На дороге между нами. У меня в последние дни в голове часто стоит мысль, что я в Светлогорске рискую больше, чем ты. Я к этой мысли не привык. Я по своей жизни рисковал большим, чем сейчас, не один раз, и привык, что в риске я обычно один. Сейчас иначе. У меня в риске - ты, твой дом, твоя дочь, Лидия, которую дом признал своей и твоя Прасковья. И на самом деле от меня в этой раскладке зависит немногое. Я знаю, что ты в Светлогорске обходишься без моей помощи и обойдёшься. Это не оскорбительно для меня, это правильно. Я просто хочу, чтобы ты знала, что мой страх в этой поездке - не за себя.

- Я знаю.

- Хорошо. Тогда до понедельника.

- До понедельника.

Они не обнялись и здесь. На крыльце Глеб обернулся последний раз, чуть наклонил голову. В этом наклоне у него было то же, что обычно есть в неполных жестах: больше, чем в полных.

Сани увезли его в сторону управления. Марина закрыла дверь.

В кухне Прасковья уже разбирала на столе содержимое ящика. Холщовая папка с заверенными листами легла на дно ящика плотно, без зазоров. Сверху - кожаная подкладка с двумя простроченными карманами. В левый карман - запечатанное письмо Глеба к Льву Зотову. В правый карман - тетрадь Шумиловой в тряпице. Сверху на подкладку - тонкая льняная пелёнка, которую Прасковья заранее держала на этот случай.

- Я закрою. Ключ тебе на шее на шнурке, под платьем.

- На шнурке.

Прасковья закрыла замок. Ключ повесила на длинный льняной шнурок, шнурок надела Марине через голову. Ключ повис под платьем, у грудины, под рубашкой. Холодный, маленький.

- Носи и не снимай. Снимешь только в Светлогорске в кабинете, если придётся открывать ящик при них. И сразу обратно на шнурок.

- Хорошо.

К часу Прасковья вышла во двор - проверить полозья, которые она с Захаром накануне осматривала, но привычка её требовала проверить второй раз. Марина осталась в кухне с ящиком. Положила обе руки на крышку. Закрыла глаза.

В подвале на печати три пятна. Третье - ещё не прочтётся. В сумке - шестьдесят рублей, мешочек с медной пуговицей, мешочек с полынью Агнии, две восковые свечи Соломии. В ящике - одиннадцать заверенных листов, тетрадь Шумиловой, запечатанное письмо Глеба. В верхней папке - описание по памяти, для предъявления по усмотрению. На шее - ключ. В голове - имена: Феоктист, Зинаида-Лукерья, Аркадий Тимофеевич, Антон Прокопьевич, Анна Антоновна, Аделаида Петровна. Сомов в Светлогорске пока ничего из этого не знает. Узнает - неизбежно. Когда - зависит от хозяйки.

Марина открыла глаза. Подняла руки с крышки. Ящик стоял ровно, плотно, тяжело. Дорожный. Готовый.

Дом стоял за её спиной. Тоже готовый. По-своему.

Глава 8. Воскресенье

Воскресенье, двадцать пятое января. К утру выпал ещё снег, тонкий, не плотный, но равномерный, и в окно кухни в седьмом часу свет лежал бело-голубой, тот самый, который в этих местах считался добрым к началу дороги: «снег на выезд - дороге легче».

Прасковья не разводила сегодня большого огня. Тёплая печь, оставшаяся с ночи, грела ровно, без шума, и в кухне держалась та редкая зимняя тишина, в которой слышно, как у кого-то наверху раз в полминуты скрипит половица. Это была Лидия. Она в это утро не спала с пяти, как и Марина, как и Прасковья. Так в этом доме перед длинной дорогой не спали все, кто шёл, и часть тех, кто оставался.

Марина сидела у окна, не у плиты. Перед ней - открытая тетрадь, в которой она в эти два месяца вела свои хозяйственные записи. Она дописывала сегодня последнюю страницу до отъезда. Запись была короткая: «25 января. Сдаю дом и лавку до возвращения дочери Арине Беляевой. По всем хозяйственным делам, кроме записей по моему семейному архиву, ей дано полное право решать. По семейному архиву - не открывать комнаты под лестницей и подвала никому, включая Прасковью, до моего возвращения. М. С. Стожарская».

Положила тетрадь на верхнюю полку шкафа, на видном месте, чтобы Арина в первый же день её увидела. Закрыла обложку.

К восьми пришла Прасковья от плиты с двумя кружками. Поставила одну Марине, вторую - себе. Села напротив.

- Что у тебя в голове сейчас.

- Дом.

- Я думала, Светлогорск.

- Сначала дом. Потом Светлогорск. Я в эту ночь два раза просыпалась от того, что мне казалось, что в подвале что-то двигается. Спускалась обе ночи проверять. Ничего не двигалось. Зола сидела у двери, смотрела на меня без выражения, как сидит у двери, когда хозяйка идёт, куда не надо, но кошка её не останавливает.

- Я тоже спускалась один раз. К четырём.

- Ничего?

- Пятна на месте. Третье без изменений. Контур буквы тот же, что вчера.

- Значит, в Студёном Броде это уже не прочтётся.

- Значит, не прочтётся.

Помолчали. На улице за окном через узор инея было видно, как сосед напротив, старик Антипов, выходит из калитки с метлой - чистить дорожку. Воскресное утро в этом городе обычно начиналось так: первые на улицах те, кто чистит снег, потом те, кто идёт к ранней службе, потом - все остальные.

К девяти спустилась Арина. В будничном тёмном платье, с убранными волосами, без украшений. Шла на службу к десяти, как у неё было заведено каждое воскресенье с конца ноября.

- Я к десяти ухожу. Вернусь к двенадцати. По дороге зайду к Захару - подтвердить ещё раз, что в шесть утра завтра. Хотя он и так знает.

- Зайди. Лишнее напоминание у Захара никогда не бывает лишним.

- Лидия со мной не идёт?

- Лидия сегодня домой. У неё, она сказала, своя служба в голове, без храма.

- Хорошо. Прасковья.

- Что.

- Я после возвращения сразу за стол. К нам ничего из лавки не нужно к обеду?

- Ничего. У нас всё есть. Иди с миром.

Арина накинула шубу, шапку, замоталась платком и вышла. От порога обернулась, посмотрела на мать.

- Мама.

- Да.

- Я всё сделаю как надо.

- Я знаю.

Дверь закрылась. Через окно было видно, как Арина идёт по дорожке к калитке: ровно, без оглядки, плечом подавая чуть вперёд, как ходят люди, у которых на сегодня в голове по порядку всё, что нужно. Маринин взгляд проводил её до конца улицы, до угла, где Арина свернула на Поленовскую, и потерял из вида.

К десяти спустилась Лидия. С небольшим саквояжем, который у неё с собой ехал ещё с Ярославля, в котором лежали её личные вещи и три листа собственных бумаг отдельно от пакета.

- Я готова. Что мне делать до обеда?

- Сядь со мной. Поговорим. У меня к тебе несколько вопросов, на которые я лучше получу ответы здесь, чем в дороге или в Светлогорске.

- Хорошо.

Сели за стол втроём - Лидия, Марина, Прасковья. Прасковья встала к плите со своей кружкой, чтобы не нависать над разговором, оставила им стол.

- Лидия.

- Да.

- В Светлогорске вас в Палату вызывают как заявительницу по своему делу. Вы там говорите о себе. Не обо мне, не о Прасковье, не о доме. Только о себе. Это понимаете.

- Понимаю.

- На вопросы о доме отвечаете коротко: «Я нахожусь под кровом дома Стожарских с пятого декабря тысяча девятьсот пятого года по обоюдному согласию, документально оформленному грамотой моей и хозяйки от тринадцатого января. По хозяйственным и семейным делам дома спросить хозяйку.» Дальше - тишина. Не разворачивайте.

- Понимаю.

- На вопросы о вашей родной семье отвечаете по бумаге, не по памяти. У вас в трёх листах - свидетельство о крещении, копия завещания матери, опись имущества. Этого им хватит. Если будут вопросы про деда - Аркадий Тимофеевич Корнилов, дата рождения примерно в начале двадцатых годов девятнадцатого века, точную дату не знаю, спросите у мамы. Дальше - не знаю. И это для вас правильный ответ. Не выдумывайте.

- Не буду.

- На вопросы про мои семейные дела вообще не отвечайте. «Об этом я не уполномочена говорить». Эта формула короткая, её Палата принимает.

- «Не уполномочена».

- Да. И последнее. Если вам в Палате задают вопрос, на который вы не знаете, как ответить, и при этом видите, что от вашего ответа что-то зависит - не молчите долго. Скажите: «Прошу мне дать время посоветоваться с моей опекающей хозяйкой». Прервёт допрос, выйдете ко мне, я подскажу. По их правилам они обязаны вам такую паузу дать. Я в инструкциях Палаты вычитала. Они на это рассчитывают, что человек этого права не знает. Знайте и пользуйтесь.