Лия Ким – Реестр вычеркнутых (страница 14)

- Хорошо.

Марина прошла в кухню, села к столу. Лидия сошла со ступеней через минуту, села рядом. Прасковья поставила третий чайник на жар.

- Завтра, - сказала Марина, - я допишу опись по основному пакету. Послезавтра ящик от Кузьмы. В пятницу - укладка. В субботу - Глеб. В воскресенье ночью - последняя ночь в доме до выезда. В понедельник в шесть утра выходим. Дорогу разбили по четырём суткам. Постои у нас по карте - Звонкий Овраг, Холмецкая Слобода, Сорочья Гать. В Холмецкой задерживаемся на четыре часа дольше обычного, чтобы я с Кузьмой связалась насчёт одной справки. В Сорочьей Гати ночуем на пятый день вечером и в шесть утра последний рывок в Светлогорск.

- Хорошо.

- Прасковья, что у тебя из сборов уже готово в дорогу?

- К завтра доберу. Сегодня вечером покажу.

- Лидия. Что у тебя из бумаг к описи у меня будет дополнительно лежать твоей рукой?

- Перепишу набело свидетельство о крещении из храма святого Власия, копию завещания матери, опись имущества Орловых на момент моего совершеннолетия. Это три листа. К пятнице будут готовы.

- Хорошо.

Они сидели втроём в кухне. За окном начались ранние сумерки. В подвале три пятна. К концу недели надо было собрать пакет, ящик, людей, дорогу. К двадцать шестого выйти. К десятому февраля - Светлогорск.

Зола вошла в кухню из сеней, посмотрела на каждую из трёх, по очереди, и легла под стол у ног Марины. Голову положила на ботинок. Это у неё было редкое.

Глава 6. Прохор и пуговица

Четверг, двадцать второе января. К полудню Тимоха привёз ящик от Кузьмы. Дубовый, тяжёлый, оковка по углам и по верхней крышке полосами в палец шириной, замок одинарный с прямым ключом, внутри подкладка из рыжей плотной кожи с двумя простёганными карманами по сторонам. Кузьма прислал записку: «Ключ при ящике, второй у меня в кузнице на случай. Если потеряете в дороге - в Сорочьей Гати у моего знакомого Степана Парамоновича Барышева, кузница на Озёрной, ключ можно перебить за день. К. И. Л.»

Марина приняла ящик в сенях, расплатилась с Тимохой - три рубля по уговору. Тимоха ушёл, не задерживаясь.

Ящик внесли в кухню, поставили на лавку. Прасковья тщательно осмотрела изнутри, провела пальцем по швам кожи, по замку, по петлям. Кивнула.

- Кузьма не подвёл. Ровно.

- Я и не сомневалась.

Лидия сошла со второго этажа с тремя готовыми листами своей бумаги. Свидетельство о крещении - переписанная начисто копия с заверкой храма святого Иоанна Богослова в её родной слободе под Ярославлем. Копия завещания матери - на двух листах с её детским подчерком, потому что подлинник у неё с собой был не в виде грамоты, а в виде писем, и она его восстанавливала по памяти и сверке с собственными ранними тетрадями. Опись имущества Орловых на момент совершеннолетия Лидии - короткая, на полстраницы. Имущества было немного: дом в слободе, который к её совершеннолетию уже был продан за долги, и ящик с матерью оставленными личными вещами, который ехал с ней по нескольким городам в течение двух лет и сейчас стоял в её комнате наверху.

- Положу к остальному, - сказала Лидия и положила свои три листа на верхнюю полку шкафа, рядом с папкой основного пакета. - Когда у вас будут готовы свои восемь, мы их сложим вместе и опишем.

- К пятнице. У меня сегодня доделать опись по Голощёкину и копию доверенности от Заостровского.

К двум часам Марина ушла на верх, к конторке. Прасковья в кухне с Ариной разбирала, как Арина будет в её отсутствие держать запись по постоянным клиенткам, у которых сборы оплачены вперёд за месяц. Их у Стожарских было одиннадцать: семь в Студёном Броде, три в окрестных деревнях, одна в Холмецкой Слободе. Этим одиннадцати Арина должна была раз в неделю выдавать готовые сборы по графику. К концу разговора Прасковья прикрепила к стене у плиты лист с расписанием: пять имён по понедельникам, четыре - по средам, две - по пятницам. Под каждым именем место для отметки и подписи получившей.

Кончили к трём. В это время в сенях раздался стук - один длинный, два коротких. Это был не глеба, это был Прохор.

Марина услышала стук с верху, узнала, спустилась. Прасковья уже стояла у двери, но не открывала, пока хозяйка не подошла. В этом доме открывала дверь только хозяйка, если хозяйка была дома.

- Аким Васильич с тобой? - спросила Марина через закрытую дверь.

- Без него. Один. По-своему.

Она открыла. На крыльце стоял Прохор в служебной шубе без знаков, без шапки - шапку он, видимо, нарочно снял, чтобы не выглядеть на чужом пороге официально. В руках у него был сверток в тёмной тряпице, неровный, размером с небольшую тетрадь.

- Не уйти ли мне в сени, - сказал Прохор тихо, - чтобы никто с улицы не видел.

- Войдите.

Он вошёл, дверь Марина за ним закрыла, в дом дальше не позвала. Прасковья стояла за её плечом. Прохор посмотрел на обеих, ровно, без излишней тревоги, но с тем выражением, какое бывает у человека, который пришёл сделать одно дело и хочет уйти, не оставляя следов.

- Марина Сергеевна. Я к вам не от Голощёкина. Я к вам от себя. На пять минут. По одному вопросу.

- Слушаю.

- У меня покойная тётка по матери, Феодосия Гавриловна Шумилова. Умерла в осемьдесят девятом году. У неё в её доме оставалась тетрадь. Эту тетрадь после её смерти разбирала моя мать вместе со мной, я тогда был молод, лет двадцати, и мы из её бумаг отобрали то, что относилось к семье, остальное оставили в коробке на чердаке. Коробку с её бумагами я в последний раз открывал лет пять назад, когда мать болела, и думал, что в этой коробке может быть что-то про родню по тёткиной линии. Не нашёл. Закрыл и больше не открывал.

- А сейчас открыли.

- Открыл вчера. После того, как Аким Васильич мне рассказал по дороге обратно из вашего дома, что у вас в доме готовится выезд в Светлогорск и что в Светлогорске у Палаты есть к вам, как он сказал, длинный список. Я тогда дома вечером сел и стал перебирать. Перебирал до половины ночи. И нашёл вот это.

Он положил свёрток на маленькую скамеечку в сенях, развязал тряпицу. Под ней оказалась тетрадь в кожаном переплёте, не толстая, листов на сорок. Переплёт тёмно-вишнёвый, с потёртостями. На передней крышке - выдавленные две буквы: «С. Л.». Без точек, прямо одна за другой.

- Тетрадь моей тётки. Она её сама вела. Тётка, как я уже сказал, в осемьдесят девятом умерла. Тетрадь начата в семидесятых, по виду. Записи внутри велись от руки тёткой, и в них - имена. Не её родственников. Имена чужих людей, по большей части. С пометками рядом: «передано», «не пришёл», «отказано», «принято». Я тетрадь прочёл за два часа. Понял, что моя тётка в восьмидесятые годы была кем-то вроде неофициального хранителя списка людей, которые в эти годы по светлогорской линии искали родовых документов, утерянных или изъятых в прошлом веке. Имена записаны коротко. Пометки рядом с каждым именем коротки тоже. На полях иногда стоят даты. Я не специалист по этому, я писарь у Голощёкина, я в этом не разбираюсь. Но я понял одно: эта тетрадь не должна остаться в моей коробке на чердаке. Она должна быть у вас.

- Почему у меня.

- Потому что в этой тетради на двадцать второй странице, я отметил закладкой, записаны три имени с пометкой «Стожарские, Студёный Брод». В скобках. Без расшифровки. Просто три имени с пометкой, что эти люди ищут что-то в Студёном Броде через дом Стожарских. По годам - это семьдесят восьмой год. К тёткиной смерти эти три имени не закрыты ни одной пометкой. Что с ними дальше - я не знаю. Я этих имён не знаю ни одного. Может быть, вы их знаете. Может быть, нет.

Марина смотрела на тетрадь молча. Потом подняла глаза на Прохора.

- Почему вы это передаёте мне сейчас, на пороге, не входя в дом.

- Потому что я служу у Голощёкина и я к нему привязан и я ему верный человек. Аким Васильич мне говорил вчера в санях, как ехали обратно, что он по делу с вами снят и пришёл к вам с честной корыстью. Это его слова. У меня нет корысти. У меня в сундуке лежит тетрадь, которая, если останется у меня, ничего не изменит. Если попадёт к вам - может изменить что-то. Это всё, что я понимаю в этом деле. Если я её отдам, я об этом не доложу никому, ни Акиму Васильичу, ни в Светлогорск. Если меня спросят - не было её. Если найдут у вас - я скажу, что не знаю, как к вам попала. Это будет моё слово против вашего, если до этого дойдёт. До этого, скорее всего, не дойдёт.

- Прохор Тимофеевич.

- Да.

- Я возьму. Спасибо.

- Не за что. Я ещё одно скажу. Тётка моя в этой тетради ничего не объясняет. Объяснений нет. Есть только список и пометки. Если у вас в Светлогорске тетрадь спросят - её у вас нет. Если она вам нужна как справочник в дорогу - возьмите с собой, но в пакет не вкладывайте. В ящик у вас, я слышал по Тимохе, есть кожаные карманы по бокам. Положите её туда. Если в дороге ящик откроют - тетрадь под подкладкой не сразу видна.

- Я учту.

- И ещё. Я в эту тетрадь больше не загляну. Я её передаю и забываю. Если что-то по ней понадобится - спрашивайте через мою мать, не через меня. Моя мать живёт у меня же в доме, ей шестьдесят два года, по-славянски ничего не понимает в этих делах, но она в осемьдесят девятом разбирала тёткины бумаги вместе со мной и помнит. Через неё спрашивайте. Через меня лучше нет.

- Я учту и это.

- Я пойду. Меня к четырём в управление.