Лия Ким – Реестр вычеркнутых (страница 13)

- А я в каком положении в Светлогорске - при тебе или нет.

- Не при мне. Мы официально едем в одной партии, потому что иначе мне приходилось бы ехать на сутки раньше или позже, и это выглядело бы странно. Поэтому едем вместе. Селимся раздельно. Я в наместничьем доме на Соборной, ты в постоялом дворе у северного моста, мы для этого выбрали постоялый, где есть приличные комнаты для женщин. По делам нас в одном кабинете быть не должно. Если получится, иногда обедаем вместе. Если не получится - не обедаем. По моему сейчас положению я не могу рекомендовать тебя кому бы то ни было в Светлогорске официально. Я могу свести тебя по личной линии с одним-двумя людьми. Не более.

- Я понимаю.

- Это всё по службе.

- Хорошо. Теперь по тебе.

Глеб поставил кружку, посмотрел на неё. Прасковья встала, тихо вышла за чем-то на крыльцо. Это у неё в доме означало - дать им две минуты говорить как двоим, не как трём.

- По мне ничего нового, - сказал Глеб. - Я с этой реорганизацией боюсь не за должность. За должность я не боюсь, я не из тех, кто живёт ради погон. Я боюсь за то, что с июня мне могут предписать перевод. Светлогорск или дальше. Это разговор не на эту неделю. Это разговор на конец весны. Я тебе сейчас просто говорю, чтобы ты в Светлогорске не строила в голове картину, в которой я в нашем городе остаюсь до самой осени по службе. Возможно, останусь. Возможно, нет. Если переведут - буду думать, как мы.

- Если переведут.

- Если переведут.

- Я тебя в Светлогорске не отговариваю и не отговариваюсь от тебя. Я говорю одно: домом я в любом случае не торгую. Если Сомов сделает мне ту самую развилку через дочь - я её пройду. Если у меня в результате прохода будет меньше, чем сейчас, я с этим меньше буду жить. Дом - это не место, это институт. Я этому училась у Прасковьи и у Агнии. Дом, превращённый в филиал, перестаёт быть институтом и становится конторой. Контора в моём роду не нужна.

- Я знаю.

- Я с тобой по дороге в Светлогорск буду разговаривать по делу. По телу - тоже, насколько это в наших обстоятельствах возможно. Но я не буду торговаться твоим переводом и не буду себя в Светлогорске выставлять при тебе. Если меня там увидят при тебе - то увидят при тебе один раз, не два.

- Так и я тебя при себе не выставляю.

- Тогда мы поняли друг друга.

- Поняли.

Они посидели с минуту молча. В сенях стукнула дверь - Прасковья возвращалась.

- Глеб, - сказала Марина быстрее.

- Да.

- Аделаида Петровна Кудельникова. Урождённая. Мать Сомова. Имя.

Глеб посмотрел на неё. У него на секунду губы сжались тоньше обычного - не в гневе, в досаде, как у человека, который услышал то, что должен был сам узнать, но не узнал.

- Откуда?

- Голощёкин вчера в сенях.

- Голощёкин. Зачем.

- Снят с дела, не должен ему. Личная корысть. Хочет, чтобы у меня в Светлогорске были глаза.

- Аделаида Петровна Кудельникова. - Глеб повторил негромко, для себя. - У меня в материалах этого имени не было. У меня по Сомову подбирали служебную линию, по матери ничего не запрашивали. Это упущение моих людей. Я это выясню по своей возвращении в управление. Прасковья.

Она вернулась, села. - Что.

- Кудельниковы в Холмецком уезде вели книгу регистраций по чужим хозяйствам в первой половине девятнадцатого века. Это так?

- Так.

- В этой книге был оформлен Феоктист Стожарский как приписанный к чужому хозяйству.

- Был.

- Подпись Петра Кудельникова, деда Аделаиды Петровны.

- По моему пониманию, его.

Глеб откинулся к спинке. На минуту замолчал. Потом сказал, не обращаясь ни к кому конкретно:

- То есть Сомов с тобой по делу Лидии Орловой связан не только по светлогорской Палате через дело о грамоте. Он с тобой связан по семейной линии прямо через лист, на котором стоит имя Феоктиста Стожарского. Его прадед по матери оформил холмецкую запись по линии Феоктиста. Через несколько лет имя Феоктиста ушло в реестр вычеркнутых. Сейчас, через сто лет, его правнук занимается делом, которое прямо касается остатков той самой линии.

- Так.

- И он этого, по моему чутью, не знает. У него в материалах по тебе таких глубоких выписок не делали. Они на тебя смотрят как на одиночную хозяйку с Лидией, принятой под кров, и одной коробкой в подвале. Имени Феоктиста у них в материалах нет, потому что Феоктист в формальных бумагах Стожарских не значится как хозяин основной линии, он по бумагам относится к холмецкому хозяйству боковой ветви, а это другая запись.

- То есть я о нём знаю то, чего он о себе и обо мне не знает.

- Так. И это - твоё лучшее преимущество. Сохраняй. Не выпускай. Особенно в первом разговоре. В первом разговоре он будет тебя прощупывать, чтобы понять, на каком уровне ты вообще понимаешь связи. Если ты с первой встречи покажешь, что знаешь про Кудельниковых и Феоктиста, - ты сольёшь это преимущество за пять минут. Он тут же выправит.

- Я не покажу.

- Не показывай. Держи в себе.

- Держу.

Глеб помолчал. Потом, уже к Прасковье:

- Прасковья, я выйду на минуту в подвал. Я подвал ваш не люблю, но мне нужно посмотреть на коробку своими глазами. По описанию Марины я её представляю не до конца.

- Спустись. Ничего не трогай. На печать рукой не клади. Если хочешь - я с тобой.

- С вами.

Они спустились вдвоём. Марина осталась в кухне у плиты с пустой кружкой, к которой больше не прикасалась. Через семь минут вернулись. Глеб шёл первым, у Прасковьи за спиной. Лицо у него было ровное, но в нижней челюсти стояло напряжение, какого у него обычно не бывало.

- Видел?

- Видел.

- И?

- И ничего. Я не верю в то, во что верит Прасковья. Я в этом доме не вижу того, что видит Прасковья. Но я вижу, что у коробки на печати действительно три пятна. Два светлых и одно тёмное с контуром буквы. Я не могу это объяснить ни одним из известных мне способов. Объяснений у меня к этому нет. Поэтому я к этому не подхожу с объяснениями. Я к этому подхожу как к факту. Факт: к моменту твоего отъезда в Светлогорске на коробке три пятна. Третье не прочитывается. Значит, в Светлогорске или прочтётся, или не прочтётся. И моё дело сейчас не объяснять, а в любом из этих случаев быть в нужном месте.

- Хорошо.

- Я приеду в субботу к утру. Двадцать четвёртого. Помогу с укладкой. Привезу свою служебную сумку. У меня в ней есть отделение, в котором я могу везти твой запечатанный лист с печатью Кузьмы. Лист в моей сумке безопаснее, чем в твоей: мою служебную сумку на постое не вскрывают.

- Хорошо.

- К четырём ушёл.

- Иди.

В сенях он остановился у вешалки. Накинул шубу. Посмотрел на Марину. Не сказал ничего. Она тоже не сказала. Они просто посмотрели друг на друга секунды три, и в этом взгляде у каждого из них было то, что лучше всего держится между людьми именно в молчании: я тебя помню, ты меня помнишь, идём по делу.

Он вышел. На крыльце ещё раз обернулся.

- Марина.

- Да.

- Если на коробке проявится имя до субботы - дашь мне знать. Не пиши на бумаге. Скажи Прохору, он завтра вечером будет в Сорочьей Гати, через него передашь устно: «третье читается». Без подробностей.

- Скажу.

- Иди в дом, холодно.

Она вошла. Прасковья закрыла за ней дверь, повернула запор.

- Что он сказал в подвале, когда увидел коробку?

- Ничего. Долго стоял молча. Потом сказал: «Я не хотел этого видеть, и теперь хорошо, что увидел». И всё.