Лия Ким – Под покровом Стожарских (страница 5)

А.С.

Тысяча восемьсот двадцатый год, февраль».

Дата на письме стояла открытая. Тысяча восемьсот двадцатый - это два года до исчезновения Агнии, по подсчётам. Письмо не было отправлено: видимо, Агния его написала и положила в стол, рассчитывая отправить или вручить лично, но обстоятельства этого не позволили.

Евдокия Семёновна Колосова. Под именем шёл адрес: Светлогорск, Первомайская улица, дом девять. Сто лет назад. Жива ли эта женщина или её потомки сегодня - Марина не знала. Адрес мог быть просто старым. Но имя было.

Марина отложила письмо в сторону. Записала на отдельном листке: «Колосова Е.С., Светлогорск, Первомайская 9 (сто лет назад)».

Третий лист оказался первым из четырёх учебных. Заголовок наверху: «О чтении печатей, поставленных под давлением». Без обращения и без даты. Текст шёл ровными короткими разделами.

Раздел первый. «Печать, поставленная под давлением, отличается от добровольной не своим внешним видом, а своим внутренним напряжением. Внешне обе печати могут быть совершенно одинаковыми. Различие проявляется только при чтении. Печать под давлением даёт читающему ощущение лёгкого холода в области виска или лба; добровольная не даёт никакого ощущения. Это первое и самое надёжное различие».

Раздел второй. «Сила холода зависит от двух условий. Первое - степень принуждения, под которым печать ставилась. Второе - твёрдость воли поставившего печать. Печать человека упрямого, поставленная под угрозой, даёт сильнее холод, чем печать человека покладистого, поставленная под тем же давлением. Это нужно учитывать при оценке: сильный холод не всегда означает большое давление; он может означать сильную волю поставившего, который и под малым давлением сопротивлялся».

Раздел третий. «При чтении нельзя задерживаться на печати дольше нескольких секунд. Опытный мастер прочтёт за один-два удара пульса. Длительное чтение нагружает нервную систему читающего и оставляет следы в его собственном теле, в виде белой пряди на виске. У вас, моя возможная преемница, эта прядь уже есть, и значит, чтение печатей вам не новость, хотя по выучке вы можете не знать всех тонкостей. Я пишу для того, чтобы вы могли учиться по моей записи, а не на собственных ошибках».

«Моя возможная преемница». Марина перечитала. Это было сказано прямо. Агния знала, что когда-нибудь её листы попадут к преемнице - не определённой, не обязательно прямой родне, но к женщине из её собственной линии работы. И писала для этой преемницы.

Прядь на виске у Марины отозвалась лёгким движением.

Дальше шли ещё несколько разделов: о различении печатей разных лет, о работе с печатями, поставленными в нескольких лицах одновременно, о различении подлинной печати от копии, отлитой задним числом. Марина читала внимательно, не торопясь. Это была учебная книга, написанная мастером для следующего мастера. Здесь не было лишнего слова и не было ничего, что не использовалось бы в реальной работе.

В одном из разделов Марина заметила примечание сбоку, написанное мелко, видимо позже основного текста: «Прасковья учится по этой части хорошо, но печать не её основная сила. Не настаивать».

Это было сказано об уже знакомой Марине Прасковье. Сто лет назад молодой, двадцатичетырёхлетней Прасковье. Марина задержалась на этой строчке. Подумала о том, как Агния перед своим исчезновением знала, что её работа продолжится, и как тщательно она готовила то, что могла подготовить, и как при этом она не возлагала всё на одни плечи, а распределяла по тому, у кого что лучше получается.

Четвёртый лист оказался продолжением учебных записей. Заголовок: «Об особенных печатях». Здесь шла речь о тех печатях, которые ставились не отдельным лицом, а группой - двумя, тремя, иногда четырьмя сразу. Такие печати применялись в крупных родовых договорах, где требовалось подтверждение нескольких независимых сторон. Марина читала с особым вниманием: именно эта техника фигурировала в её собственном договоре между Стожарскими и Заостровскими.

К середине листа она почувствовала, что бумага под её пальцами стала чуть тоньше. Не сразу заметила. Только когда увидела, что верхний правый угол листа начал постепенно бледнеть, как будто чернила оттуда уходят. Через минуту в этом месте текст стал нечитаемым.

«Один из учебных листов после прочтения тает», - сказала Прасковья в разговоре после суда.

Марина не пыталась сохранить лист. Прочла его до конца, не торопясь. Когда дочитала последнюю строчку, лист уже был полностью пустой и тонкий. Аккуратно сложила его и положила отдельно от остальных. По обычаю Прасковьи, такие выгоревшие листы хранят, но не используют: они становятся знаком, что часть знания принята и теперь живёт в той, кто прочла, а не в бумаге.

Пятый лист был самым коротким. Всего пол-листа.

«О себе.

Если вам в руки попадёт этот лист после моего исчезновения, знайте: я никогда не желала исчезать. Меня вели туда, куда я не хотела идти, и я согласилась только потому, что иначе они бы дошли до некоторых людей, которых я укрывала. Я ушла, чтобы они не пришли. Где я сейчас, я не могу сказать в этом письме, но я не мертва в обычном смысле этого слова.

Если мне суждено когда-нибудь вернуться или хотя бы дать знать о себе, я это сделаю.

Если нет - продолжайте работу. Стожарские никогда не были только домом. Они были функцией. Эта функция важнее моего личного присутствия. Дом найдёт следующую. Дом всегда находит.

А.С.»

Под подписью - дата. На этот раз полная.

«Двенадцатое октября тысяча восемьсот двадцать второго года».

Это была дата за десять дней до исчезновения Агнии. Сто лет и десять дней назад. Сегодня, по календарю в Студёном Броде, было двадцать пятое октября тысяча девятьсот двадцать второго года - не точно сто лет, но близко: сто лет и тринадцать дней. Письмо в руках Марины было написано за две недели до того, как Агния пропала, и за две недели до того, как через сто лет Марина в позднюю ночь зажмёт в руке материнский ключ и шагнёт через северный рубеж.

Прядь на виске отозвалась холодом ещё раз, теперь дольше.

Шестой лист был последним. Заголовок наверху: «О тех, кого мы приняли под кров». Под заголовком - короткое примечание мелким почерком: «Полный список в Книге второй, в кабинете на третьей полке. Здесь только те, кого нужно помнить как особо важных».

И - семь имён.

Корнилов Аркадий Тимофеевич - в первой строке. Тот же, что в первом списке.

Орлова Елена Андреевна - вторая. Жена Корнилова, как поняла Марина.

Корнилова Полина Аркадьевна - третья. Их дочь, по отчеству.

Колосова Анна Евдокимовна - четвёртая. Дочь той Колосовой, к которой Агния писала неотправленное письмо.

Зимний Никодим Семёнович - пятый. Незнакомое имя, без пометок.

Шумилова Прасковья Григорьевна - шестая. Это была родственница того самого Шумилова из первого списка, председателя отдела изъятий. Видимо, кто-то из его семьи был на стороне Агнии, а не на стороне Палаты.

Стожарская Зинаида Феоктистовна - седьмая.

Стожарская.

Марина дважды прочла последнюю строчку. Стожарская Зинаида Феоктистовна. Не Агния. Зинаида. Сестра, тётя, кто? Не родная мать Марины - той звали Натальей. Но кто такая Зинаида в роду Стожарских, Марина не знала.

И в её собственной памяти отозвалось то, что было в письме из Воронежа: «У Любови, бабушки твоей, была старшая сестра Зинаида. О ней в семье не говорили».

Зинаида. Сестра бабушки Марины. И в списке Агнии она стоит как принятая под кров Стожарскими.

Связь начинала проявляться.

Марина откинулась на стуле. Не двигалась несколько минут. Голова была чистая, без особого волнения, но в этой чистоте появилось то узнавание формы, которое бывает у юриста, когда отдельные куски дела вдруг складываются в одну картину.

Корниловы. Колосова. Зинаида Стожарская. Они все были в одной сети, которую Агния держала за два года до исчезновения. Имя Корниловы, которое Марине сейчас казалось незнакомым, на самом деле было одним из ключевых имён в работе Агнии. Не из тех, против кого она работала. Из тех, на чьей стороне она работала.

И в позапрошлую субботу на крыльце дома Стожарских никто из Корниловых не сидел. Никто из этой сети сегодня не имел юридического статуса. Все они, видимо, давно сменили фамилии или были рассеяны по карте.

Но если в город Студёный Брод сейчас стучится женщина с северо-востока, как сказала Соломия в среду на рынке, и эта женщина спрашивает о доме Стожарских с особой осторожностью…

Марина не позволила себе делать выводов сразу. Это был ещё не вывод, а только догадка. Догадки в её работе нельзя было записывать как факты. Но и игнорировать их тоже было нельзя.

Она аккуратно сложила пять оставшихся листов обратно в холщовый узел (шестой, выгоревший, положила отдельно в маленький конверт), убрала всё в свою папку. Папку поставила на место. Пустую кружку отнесла в мойку. К окну подошла, посмотрела на двор: снег за ночь добавился, теперь земля была белой полностью.

В этот момент в кухню вошла Арина, заспанная, в простой ночной рубашке поверх которой надела платок.

- Доброе утро. Ты давно встала?

- Часа полтора назад.

- Я не слышала. Что-нибудь сделать?

- Поставить чайник, если несложно.

- Ставлю.

Арина пошла к плите. Марина смотрела на неё и думала о том, что нужно ли сейчас рассказывать ей о листах. Решила - нет. Не потому, что нет доверия, а потому что выводов пока ещё нет. Будут выводы - расскажет. Сейчас в её голове лежал набор разрозненных имён, и эти имена нужно было полежать в ней одну неспешную неделю, прежде чем что-то сказать вслух.