Лия Ким – Под покровом Стожарских (страница 4)

- Идёт. Спасибо.

Кузьма помолчал. Парень во дворе сложил уже свой кафтан в сторону, ждал распоряжений. Кузьма махнул ему рукой - мол, садись на воз, едем.

- Госпожа Стожарская.

- Да?

- Я тебе ещё одну вещь хотел сказать. Не по дому. По городу.

- Слушаю.

Кузьма посмотрел на двор, на Золу, сидевшую на крыльце, на закрытые ставни лавки. Потом обратно на Марину. На его обычном спокойном лице была сейчас тонкая, но видимая складка между бровями.

- В среду в город приехали трое чужих. Из Светлогорска. Не открыто, не в официальном виде. Поселились у кого-то на постоялом дворе, я уточнять не стал. Один из них вчера приходил ко мне в кузницу, спрашивал, мол, что да как с домом по Старой Перевозной, кто там живёт, чем занимается, как идут дела. Не как чужой человек, а как тот, кто уже знает ответы и просто проверяет, как их подают местные.

Марина не показала, что эта новость её затронула. Только кивнула.

- Что ты ему сказал?

- Я ему сказал, что у нас в городе теперь после слушания по дому Стожарских всё работает в обычном порядке, лавка зарегистрирована вчера, хозяйка дома - юрист по прежней службе, аккуратная, понимающая. Ничего скрывать не стал. Он спрашивал ровно те вопросы, на которые ответы и так лежат в ратуше: если бы я молчал, было бы хуже.

- Правильно сделал.

- Я ему ещё сказал одно, чего он не спрашивал. Что в городе тебя приняли. Это не имеет юридической силы, но для светлогорских важно, как город себя ведёт. Тех, кого город не принял, можно давить через канцелярию, через слухи, через мелочь. Тех, кого принял, давить сложнее, потому что сразу шесть человек выходят свидетельствовать. Я ему дал понять, что у тебя так.

- Спасибо, Кузьма Игнатьич.

- Не за что. Я тебе говорю не для того, чтобы благодарила. Я тебе говорю для того, чтобы ты знала, что в городе про тебя сейчас спрашивают тихо. Это пока не суд. Это разведка. Что они будут делать с тем, что узнают, я не знаю. Может, ничего. Может, что-то.

- Я приму к сведению.

- Прими.

Кузьма надел шапку, кивнул, пошёл к воротам. На воз сел тяжело, по-стариковски. Парень тронул лошадь. Воз скрипнул и медленно покатил по утоптанному снежно-земляному покрытию Старой Перевозной к перекрёстку.

Марина осталась на крыльце.

Долгая зимняя зарядка. Дрова на восемь дней. Свеча в подвале раз в неделю. Колодец, который не мёрзнет полностью. Чужие из Светлогорска, спрашивающие в городе тихо.

Она впервые за это утро почувствовала под кожей лица тот сухой колкий холод, который означал, что лёгкий ветер с севера усилился. К полудню снова пойдёт снег.

В сенях Прасковья позвала её обратно в дом.

- Я приготовила тебе сегодняшний обед. Сядь.

- Сяду.

И Марина пошла за ней внутрь, оставив пока чужих из Светлогорска лежать в углу мыслей как отдельную, ещё не разобранную папку.

В кухне Прасковья выставила на стол простой обед: тёплая каша с маслом, кусок зимнего хлеба, мисочка квашеной капусты, маленький ломоть сыра. Это было то, что едят люди, у которых сегодня впереди ещё несколько часов работы.

- После обеда я тебе должна отдать кое-что, - сказала Прасковья, садясь напротив. - Это не сегодняшний разговор, но это сегодняшнее действие. Помнишь, я обещала?

- Шесть листов.

- Шесть листов.

- Сегодня?

- Сегодня. Я долго думала, ждать ли неделю, как сказала вчера. Решила - не ждать. Раз у тебя в городе уже разведка ходит, эти листы тебе нужнее не на следующей неделе, а сейчас.

Прасковья встала, вышла в сени, вернулась с холщовым узлом, который, видимо, привезла с собой утром, но не доставала. Положила узел перед Мариной на стол.

- Не читай сегодня. Просто положи в свою папку, чтобы они у тебя были рядом. Прочтёшь завтра вечером, когда у тебя будет голова. Сегодня тебе ещё надо съесть кашу, отдохнуть час и подумать о словах Кузьмы.

Марина взяла узел в руки. Он был лёгкий, как и должен быть лёгким маленький свёрток из шести листов. Но в нём чувствовался вес ста лет.

- Спасибо, Прасковья.

- Не за что.

Они сидели и обедали. За окном пошёл снег - на этот раз настоящий, тот, что ложится. К концу обеда Старая Перевозная за окном уже была белой.

Глава 4. Шесть листов

В воскресенье Марина решила не открывать лавку. Не потому, что воскресенье в Студёном Броде было нерабочим днём - в этом городе нерабочих дней в формальном смысле не было, и каждая лавка сама решала, когда работать. А потому, что у неё на сегодняшний день была другая задача: прочесть шесть листов Прасковьи.

Утром встала рано, около семи. Спустилась в кухню, поставила чайник. Арина ещё спала; в субботу она допоздна разбирала полки в архиве и Марина решила её не будить. Прасковья по воскресеньям обычно не приходила, только если её специально звали; в этот день она занималась собственной работой у себя на огороде или по своим клиентам, оставшимся с тех времён, когда её основной деятельностью была травня.

В кухне горела одна свеча. За окном было ещё темно: октябрьские утра в северных широтах начинались поздно, и до восьми наружу не выходила настоящая утренняя ясность. Марина налила себе кружку, села за стол. Холщовый узел Прасковьи лежал перед ней, как и накануне.

Развернула.

Внутри лежали шесть листов, аккуратно сложенных вчетверо и переложенных тонкой папиросной бумагой между собой. Бумага листов была плотная, чуть желтоватая, того старого светлогорского качества, о котором Марина уже слышала от Фёдора Антоновича на слушании. Чернила почти не выцвели. Почерк - тот самый, что и в подвальных бумагах: ровный, мелкий, с особой манерой петли на буквах «д» и «з».

Марина начала с верхнего листа.

Это оказался первый из двух списков. Заголовок наверху: «Лица, в отношении которых имеются основания для проверки. Светлогорск, не для исхода». Дата стояла отсутствующая - только месяц и год: «Февраль, год отсутствия неизвестен». Это означало, что лист написан после того, как Агния уже работала под угрозой, и она специально не ставила точных дат, чтобы по бумаге нельзя было определить, в каком году она составлена.

Под заголовком - двенадцать имён, столбцом, с короткими пометками рядом.

Марина читала медленно, не торопясь.

Семёнов Илья Артемьевич, советник по реестрам, Светлогорск. Пометка: «трижды видели у Шумилова, обмен бумагами под печатью».

Шумилов Григорий Кириллович, председатель отдела изъятий. Пометка: «основной канал».

Овражная Аделаида Гавриловна, регистратор актов рождения. Пометка: «исправления задним числом по моей теме, шесть случаев».

Корнилов Аркадий Тимофеевич, проверяющий род от Палаты обрядов. Пометка: «по моей стороне; вне канала».

На этой строчке Марина остановилась.

«По моей стороне; вне канала».

Это означало, что Аркадий Корнилов был на стороне Агнии. Не противником. Союзником, не входившим в основной канал давления. То есть Корнилов и Стожарская в Светлогорске работали против одного и того же.

Корниловы. Эта фамилия откуда-то была знакома Марине, но она не сразу могла вспомнить откуда. Перебрала в памяти всех клиентов лавки, все имена в архивах дома, все упоминания за последний месяц. Корниловы нигде в её прежней работе не всплывали. Но имя стояло перед ней на бумаге, и из памяти отвечало что-то, что не могло сейчас полностью развернуться.

Она отметила фамилию карандашом на отдельном листке и продолжила.

Дальше шли ещё восемь имён, с пометками разного характера: четверо «канал», двое «вспомогательные», один «не уверен», один «возможно, наша сторона, требуется проверка». Все имена были светлогорские; ни одного местного. Это и понятно: Агния отслеживала верхушку Палаты, не местную канцелярию.

Под последним именем стояла одна общая пометка: «Все - Светлогорская Палата, основное здание. Каналы перекрываются и расходятся. Прямого выхода нет. Действовать через смежные ведомства не получится; они тоже под Шумиловым».

Шумилов. Это имя Марина запомнила.

Второй лист оказался коротким письмом, не отправленным.

«Уважаемая Евдокия Семёновна!

Я понимаю, что моё письмо может прийти к Вам в неудобное время, и поэтому пишу его в форме, при которой Вы можете не отвечать. Это уведомление, а не запрос.

В прошедшие два года я обнаружила систематический рисунок в той области нашей работы, которой мы с Вами касались в наших нечастых письмах. Рисунок этот не случаен и затрагивает не отдельные семьи, а целые ветви родов, в особенности тех, кто отказывался заверять определённые типы договоров. Вам как занимающей сходное положение в архивной службе, вероятно, известны некоторые из имён, которые я держу в работе. Я не могу здесь их перечислять: бумага, на которой я пишу, может попасть в руки.

Я Вам пишу не для того, чтобы просить помощи. Я Вам пишу для того, чтобы оставить след: я в работе, и если со мной что-нибудь случится, обращайтесь к моей помощнице, травнице нашего города Прасковье Игнатьевне Седовой, она имеет часть моих записей.

Берегите себя.