Лия Ким – Лавка уценённых имён. Дракон под городом. Книга 1 (страница 4)
Есения сняла куртку, поставила чайник, открыла журнал и сказала вслух:
- Сырость, старые чернила, усталость.
Слово «Сиверга» стояло на месте, аккуратное, как в школьной прописи, и от её объяснений никуда не делось.
Она нашла себе три рациональных версии и одну рабочую: никому не показывать журнал до тех пор, пока не поймёт, кто в этом помещении пишет без ручки.
В одиннадцать в лавку вошёл мужчина в тёмном плаще и с папкой без логотипов. Высокий, сухой, лицо спокойное до неприятного. Волосы коротко стрижены, взгляд внимательный, без вежливой размазни.
- Добрый день. Муниципальная проверка по объектам уценки. - Он показал удостоверение быстро, но достаточно, чтобы Есения увидела фамилию: Шеров Р. Г.
- Конечно. Чай будете или сразу составим акт апокалипсиса?
- Без чая.
Голос у него был ровный, как строка в протоколе.
Есения повела рукой в сторону зала.
- Смотрите. Только с витрины ничего не роняйте, у нас тут половник с характером.
Он не улыбнулся. Прошёл вдоль стеллажей, останавливаясь не у дорогих вещей и не у техники в рабочем состоянии, а у тех, что Есения мысленно уже пометила как «не трогать лишний раз». У зеркала задержался на секунду, у коробки «непонятное» - на две, у приёмника «Рекорд» - дольше.
- Этот поступил вчера? - спросил он.
- Позавчера.
- Оно уже называло?
Есения медленно повернулась к нему.
- Оно - это приёмник или муниципальная политика?
- Вещь.
- Вещи обычно не называют. Вещи обычно шипят, греются и ломают проводку.
Шеров раскрыл папку, не отрывая взгляда от «Рекорда».
- Иногда достаточно одного повтора, чтобы начался процесс.
- Какой процесс?
- Нежелательный.
Есения фыркнула.
- Очень удобный термин. Подходит к трём четвертям жизни.
Он всё-таки посмотрел на неё прямо.
- Я рекомендую не слушать повторяющиеся сигналы. И не фиксировать их в открытых карточках.
- Это рекомендация, угроза или инструкция к принтеру?
- Процедура.
Её передёрнуло от интонации - слишком знакомая, слишком правильная. Так говорили люди, у которых любая беда помещалась в пункт 4.3 приложения.
Есения взяла карточку «Рекорда» и положила на стол.
- У нас всё фиксируется. Это, знаете ли, магазин. Здесь бумага важнее нервов.
Шеров пробежал глазами по строкам, остановился на графе «Настоящая цена: уточняется», потом нацарапанном сзади «Не геройствовать, дура». На долю секунды его лицо изменилось - не испуг, не злость, что-то похожее на удар под рёбра. Он тут же закрыл выражение.
- Кто писал эту пометку?
- Не я. Предыдущая заведующая.
- Где она?
- Если бы знала, сдала бы в отдел кадров вместе с ключами.
Шеров кивнул, будто получил подтверждение давно известному пункту.
- Лавку лучше закрыть сегодня раньше.
- Зачем?
- Чтобы не увеличивать количество свидетелей.
Есения скрестила руки.
- У нас до семи по графику.
- Закройте раньше семи.
- Это уже звучит как распоряжение.
- Пока - как просьба.
Он сказал это тихо, и от этой тихости было хуже, чем от крика.
Есения отвернулась к кассе, сделала вид, что пересчитывает мелочь. В груди поднялось знакомое, старое желание спорить до конца, вцепиться в формулировки, вывернуть их и положить обратно на стол. Она сжала монеты, пока металл не впился в ладонь.
- Знаете, что самое смешное? - сказала она, не глядя на него. - Вещи хотя бы честные. Не прикидываются, что «сами понимают».
Шеров ответил после паузы:
- Честные вещи убивают не хуже лжи. Если их слушать без подготовки.
Прекрасно, подумала Есения. Ещё один человек, который разговаривает как методичка к катастрофе.
В этот момент «Рекорд» щёлкнул. Сам. Вилка была вынута - Есения лично отключила его утром.
Лампочка под шкалой загорелась тусклым красным.
Из динамика пошёл белый шум, потом короткий скрип, и ясно, без помех:
- Сиверга.
В лавке стало тихо, как в пустом подъезде в три ночи.
Шеров побледнел. Не драматично, просто кровь отхлынула от лица, и пальцы на папке сжались сильнее.
- Вы это слышали? - спросила Есения.
- Да.
- И что это?
Он посмотрел на неё так, будто выбирал между правдой и инструкцией.
- Место, которое не должно говорить первым.
Батарея в подсобке ударила три раза, пауза, ещё два. Потом не ритм - обрывок, глухой и тяжелый, как слово, которое пытаются протолкнуть через железо.
Есения различила только конец: «...ди...»