Лия Болотова – Хочу почувствовать любовь (страница 3)

Какими бы скучными они ни казались, но мысли об этих рассказах не отпускали Гая. Поэтому при первом удобном случае он спросил у наставника:

– Старец, а тебе попадались рукописные книги людей?

– Раньше, веков десять назад, все книги людские вручную были писаны, в ларях, как и наши, хранились…

Митрофан замолчал и прикрыл глаза, будто заснул внезапно, только подрагивающие в слабой улыбке уголки губ, говорили о том, что вспоминает он дни молодости своей. Гай вздохнул. Слишком часто наставник стал обращаться к воспоминаниям.

– А в наши дни такое бывает? – не утерпел, напомнил о себе Гай.

– О чём ты? – не понял наставник.

– Ну, чтобы книги написаны были…

– Опять ты за своё?! – старец насупил седые брови. – Сказал же, не впутывай меня…

– Не гневайся, наставник, – поспешил успокоить его Гай, – для работы нужно. Нашёл на антресолях короб с книжицами чу́дными. Вот и спрашиваю твоего совета: в мусор определить или хранить как ценность?

Эту речь он готовил несколько дней, иначе было не добиться от Митрофана объяснений.

Расчёт оказался верным: наставник призадумался, разгладил бороду.

– Короб, говоришь… Пойдём, посмотрим.

Матильда, сменив привычное место, лежала на тумбочке в прихожей. На появление домовых только глаз один приоткрыла да хвостом дёрнула.

– Признала, – шепнул наставник. Он видел кошку впервые после того случая с наговором. – Теперь мы не чужие ей.

На книжки старец смотрел недолго, полистал пару, бросил обратно в короб и вытер руки о бока, словно вляпался в грязное:

– Сам что надумал? Разве не читал про такое в книгах человеческих?

Гай, переминаясь с ноги на ногу, стал вспоминать:

– Дети позапрежних постояльцев писали в тонких тетрадках, в сумки их складывали да носили куда-то. Да только писали там разное всё, порой чертежи какие-то попадались, рисунки, не так как тут – слова одни. К тому же выбрасывали потом, как только листов чистых не оставалось. А эти хранятся, – он поднял одну книжку из ящика и поднёс к носу, – и, судя по запаху, несколько лет уже лежат.

– Эх ты, книголюб, – хохотнул Митрофан. – Неужто не читал про дневники рукописные? Некоторые люди про себя и свою жизнь день ото дня записи делают. Но вот для чего – сказать не могу.

Дневник. Попадалось Гаю это слово в нескольких книгах. Но не так он себе его представлял, не думал, что ему попадутся такие в руки. Домовой засуетился:

– Скажи тогда, наставник, что цифры эти значат? – Гай раскрыл наугад пахнущий десятилетием дневник и ткнул в первые попавшиеся на глаза: – 15.11.01 – что может значить?

Митрофан склонился над исписанным листом и снова прищурился:

– Цифры… поди их разбери, зачем эти цифры, – для пущей убедительности старец поскрёб надпись длинным ногтем. – Но раз лежат с давних пор, что аж пылью обрасти успели, пусть дальше лежат. Храни. – Он огляделся вокруг и прицокнул языком. – Коконы от моли по стенам висят, а он о книжицах печётся!

– Так я для постоялицы стараюсь, – попытался оправдаться Гай, поумерив пыл. С молью явный промах вышел – так опозориться перед наставником.

Старец лишь отмахнулся от его слов:

– Провожай меня да делом займись.

Когда длинная борода наставника скрылась в воздуховоде, соединяющем соседние квартиры, Гай вздохнул и принялся отдирать липкие коконы моли от стен.

«Даты это», – возникший в его голове голос был незнакомым, мягким и певучим.

От неожиданности домовой выронил кокон, который собирался скормить пауку в благодарность за крепкую паучью нить.

«Тебя же Митрофан предупреждал, что я разговаривать умею».

Для разговора с Машкой Гаю нужно было сидеть близко к ней, а сейчас голос в голове возникал из ниоткуда, словно домовой сам с собой разговаривал. Такого страха Гай не испытывал с самого детства, когда человека впервые увидел. Отдышался, пережидая вспышку паники. Оглянулся, вокруг – никого. Додумался свесить голову с антресолей и замер: Матильда сидела на тумбочке и не моргая смотрела домовому прямо в глаза.

«Да я это, я. – Голос снова появился в Гая голове. – Держись крепче, свалишься ещё мне на голову».

Кошка зевнула, словно потеряла интерес к происходящему, и свернулась калачиком на хозяйском вязаном шарфе.

Гай мотнул головой, сбрасывая с себя оцепенение, и снова забрался в антресоль. Если цифры – это даты, тогда нужно разложить записи от меньшего, то есть раннего, к большему. Гай провозился с тетрадками до самой ночи, выстраивая хронологию. Зато теперь можно было приступать к чтению. И как он вначале не заметил, что почерки в тетрадках разнится? Вначале буквы округлые, ровные, как если бы их старательно и неспешно выводили. Затем становятся угловатыми, но уверенными, хотя нажим ручки легче. Временами слова переходили в каракули, словно автор не успевал за ходом мысли. Беглый, размашистый почерк последних дат мало чем походил на первые записи.

Гай запоем глотал дату за датой, тетрадь за тетрадью. Отметил, что поверхностные описания дней и событий сменились рассуждениями о чувствах, людях и себе. Когда позади были четыре первых тетради, Гай определил, что автор – девочка (ей не нравились её непослушные кудри и слишком пухлые губы, зато нравился мальчик Паша, который сидел за соседней партой и считался главным хулиганом класса). Иногда попадались зачёркнутые до неразборчивого состояния строки, реже – целые абзацы. Словно писавшей было стыдно в чём-то признаваться даже самой себе. От записи к записи Гай следил, как эта девочка росла. Менялись её внутренний мир, интересы, окружение, симпатии. И пусть судьба свела Гая и постоялицу совсем недавно, у домового появилось ощущение, словно он жил рядом с ней все эти годы.

3

Наступила зима. Гай любил наблюдать, как кружится снег, как искрятся замороженные стёкла окон. Скоро люди понесут в свои дома ёлки. Их хвойный запах он тоже очень любил. Иногда Гаю даже удавалось собрать смолы, из которой он потом делал обереги, и развешивал их у себя на антресоли.

Вот и сейчас за окном вьюжило. Гай сидел на краю кухонного подвесного шкафа и следил за суетливым танцем снежинок. Вдруг его спину обдало холодом. Он поёжился и огляделся по сторонам. Всё было на своих местах, форточка закрыта, из воздуховода сквозило, но не настолько сильно. В поисках источника холода домовой перебрался на карниз (может, всё-таки форточка?). В этот же самый момент, громко цокая когтями по полу, из комнаты в коридор выскочила Матильда. Кошка остановилась ровно напротив входной двери, широко расставила свои худые лапы и утробно зарычала, предвещая раздавшийся в квартире буквально через секунду звук дверного звонка. Пока постоялица шла к двери, кошачий рык становился всё сильнее, переходя в вой.

– Матильда, ты не в себе? – удивлённо спросила девушка, щёлкая замком. – Добрый вечер, Гордей, проходите.

В дверном проёме появился мужчина. Гай крепче вцепился в карнизную трубу, чтобы не упасть от удивления. Вошедший был значительно выше хозяйки, но не это привлекло внимание домового: гость не отбрасывал тени. Точнее, она не стелилась как полагается по полу, а окутывала мужчину чёрным туманом, который время был в движении, словно ощупывала тело. Складывалось впечатление, что не тень принадлежит человеку, а его тело принадлежит тени. Именно она и была источником холода. «Неужели ты тоже это видишь, Мотя?» – спросил Гай, но ответа не получил. Матильда продолжала бесновать, пытаясь вцепиться мужчине когтями в ногу. Гость лишь снисходительно разулыбался, наблюдая за странными манипуляции кошки, словно его это забавляло и не доставляло никаких неудобств.

– Ну всё, хватит!

С этими словами хозяйка схватила кошку под живот, кинула в открытую ванную комнату и резко захлопнула дверь, не позволяя животному выбраться наружу. К злобному мяуканью добавился звук царапающих по дереву когтей.

– Извините, Гордей. – постоялица явно чувствовала перед визитёром неловкость за поведение своей кошки. – Я не знаю, что с ней случилось.

– Не стоит извиняться, – ответил мужчина. Теперь его улыбка стала заискивающей, – кошки меня не переваривают.

Гай заметил, что при всём подобии улыбки на губах и небрежности в словах гостя, его глаза оставались бездушными, холодными, как и “пришедший” с ним чёрный туман. На этом странности не закончились: прежде чем войти в комнату, Гордей пристально посмотрел именно в тот угол кухни, в котором болтался на карнизе домовой.

Гаю стало необъяснимо жутко. Он бросился к старцу Митрофану, хотя толком не мог сформулировать, как станет объяснять старцу, что именно его смутило в госте. Добираться через воздуховод кухни в соседнюю квартиру было значительно дольше, чем из комнаты (там находилась коробка с проводкой, которая соединяла две квартиры напрямую). Через кухонный воздушный короб Гаю сначала пришлось выползти в общий коридор, затем через захламлённую каморку, которую кто-то из жильцов считал своей кладовкой. Дальше нужно было забраться в воздуховод другого стояка и только потом получалось попасть в квартиру наставника. Воздушка кладовки не чистилась с момента заселения дома, поэтому Гай появился перед старцем, ревностно относящимся к чистоте, весь перемазанный жирной пылью и паутиной.

– С чего тебе таким замухрышкой в гости ходить? – вместо приветствия спросил Митрофан, пристально рассматривая ученика.