Лита Станиславская – Северная роза гарема (страница 6)

Султан Мурад IV, Повелитель Мира, Тень Аллаха на земле, возвращался в столицу после короткого, но победоносного похода против взбунтовавшихся провинций. И его возвращение означало, что он посетит гарем.

Для обитательниц Дар-ус-сааде это было всем. Единственным смыслом их существования, высшей наградой и самой страшной опасностью одновременно. В течение нескольких часов уклад жизни, отточенный до автоматизма, превратился в хаотичную, тщательно замаскированную под порядок, суету. Калфы и евнухи сновали по коридорам с озабоченными лицами, отдавая тихие, отрывистые распоряжения. В банях не было отбоя от желающих привести себя в совершенство. Воздух в мастерских, где шили одежды и украшения, стал густым от запаха шелка, парчи и пота.

Гюль, сидя в своей маленькой комнате, пыталась читать стихи на османском, но буквы расплывались перед глазами. Сердце билось где-то в горле, учащенно и гулко. Она слышала этот всеобщий нервный гул, чувствовала его каждой клеточкой своего тела. Страх, который она испытывала, был особенным. Это был не животный ужас перед неведомым чудовищем, а холодный, трезвый страх перед неизбежностью. Она знала, что встреча с султаном – это не вопрос «если», а вопрос «когда». И она подозревала, что это «когда» наступит очень скоро.

Ее новые статус «гёзде» и расположение, которое ей негласно оказывала Валиде Кёсем, делали ее одной из первых претенденток на внимание Повелителя. И это внимание было подобно взгляду солнца – оно могло согреть, но могло и испепелить.

Дверь открылась без стука. На пороге стояла Айше. Грузинка была ослепительна. Ее темные волосы, умащенные дорогими маслами, были уложены в сложную прическу, украшенную нитями жемчуга. Платье из парчи цвета спелой сливы подчеркивало ее безупречную фигуру. Но ее красивое лицо искажала маска холодной, злобной насмешки.

– Ну что, северный цветочек? – ее голос был сладким, как патока, и ядовитым, как цикута. – Готовишься к встрече с нашим Повелителем? Дрожишь от страха в своих жалких лохмотьях? Не обольщайся. Он бросит на тебя один взгляд, увидит в твоих глазах дикость необъезженной кобылицы, и велит отправить тебя на кухню чистить котлы. Ему нужны женщины, а не дикарки с замерзших равнин.

Гюль медленно подняла голову от книги. Она не встала, что было нарушением этикета, но в данной ситуации стало актом тихого неповиновения.

– Благодарю за заботу, Айше, – сказала она на безупречном османском, ее голос был ровным и спокойным. – Но, похоже, ты потратила столько сил на свой наряд, что у тебя не осталось времени на изучение правил. Входишь в комнату без разрешения – признак дурного воспитания. Или ты уже считаешь себя хозяйкой этих покоев?

Айше побледнела, ее ноздри вздрогнули. Она не ожидала такой прямой атаки.

– Я… я просто пришла посмотреть на ту, кто так возомнила о себе после мимолетной улыбки Валиде. Не забывай, кто ты. Рабыня. Пленница. И твое место – у моих ног.

– Мое место определит Повелитель, – парировала Гюль, возвращаясь к книге. – А не ты. Теперь, если тебе нечего сказать, кроме оскорблений, я прошу меня извинить. Я готовлюсь.

Айше простояла еще мгновение, дрожа от ярости, затем развернулась и вышла, хлопнув дверью. Гюль выдохнула. Руки ее слегка тряслись. Эта стычка была лишь прелюдией к той битве, что ей предстояло вести каждый день. Но она была довольна собой. Она показала клыки.

Вечером того же дня Лейла-ханым лично пришла к ней с новостями.

– Завтра, после полуденной молитвы, Повелитель почтит гарем своим визитом. Ты будешь в числе прислуживающих в диван-хане. Смотри не подведи. И… – наставница сделала паузу, ее строгое лицо смягчилось. – Будь осторожна, дитя. Взгляд султана… он не всегда несет благосклонность. Иногда он несет смерть.

Ночь для Гюль оказалась долгой и бессонной. Она ворочалась на своей тахте, прислушиваясь к звукам затихающего дворца. Перед ее внутренним взором проносились образы прошлого: лицо отца, полное любви и гордости; улыбка матери; пылающий дом; дорога в неволю; унизительные уроки в гареме. Все это привело ее к этому моменту. Завтрашний день был ее Рубиконом. Перейдя его, назад пути не будет.

«Стань сильной», – вспомнились ей слова Матрены.

Она сжала кулаки. Она не будет унижаться. Она не будет пресмыкаться. Она встретит свою судьбу с гордо поднятой головой. Пусть даже эта голова полетит с плеч.

Утро началось с усиленной подготовки. Служанки, присланные Лейлой-ханым, умащивали ее тело драгоценными маслами, ароматизировали волосы, наносили на лицо тонкий слой косметики, подчеркивающий ее бледную кожу и голубые глаза. Ее одели в одежды из тончайшего голубого шелка, цвета, который редко встречался в гареме и который удивительным образом гармонировал с ее глазами. На шею повесили легкое серебряное ожерелье. Когда она посмотрела на свое отражение в полированном серебряном зеркале, ее поразила перемена. Перед ней стояла не та испуганная, замученная девушка, что прибыла сюда несколько месяцев назад. Перед ней была женщина. Строгая, прекрасная и абсолютно спокойная. В ее глазах горел холодный огонь решимости.

Фирузе, помогавшая ей, смотрела на подругу с восхищением и страхом.

– Ты выглядишь… как королева, Гюль, – прошептала она. – Будь осторожна. Айше не успокоится. Она будет пытаться навредить тебе.

– Я знаю, – кивнула Гюль. – Но сегодня я не позволю ей или кому бы то ни было испортить мне этот день.

Наконец настал час. Группу из десяти девушек, включая Гюль и Айше, провели через лабиринт коридоров в диван-хану – приемный зал султана в гареме. Это было просторное помещение с низкими диванами, застеленными бархатными подушками. Стены были украшены изразцами с причудливыми узорами, а с потолка свисала огромная хрустальная люстра. Воздух был густым от аромата амбры, сандала и дорогого табака.

Девушки выстроились вдоль стены, опустив головы и сложив руки на груди. Гюль стояла рядом с Фирузе, чувствуя, как дрожь пробегает по ее спине. Она заставила себя дышать ровно и глубоко. Айше, стоявшая чуть поодаль, бросила на нее колкий взгляд, полный ненависти.

В зале воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь тихим перешептыванием евнухов. Все ждали.

И вот раздался скрип двери. В зал вошел он.

Султан Мурад IV.

Первое, что поразило Гюль, – он не был гигантом, каким она его представляла. Он был высок, но не исполинского роста. Его плечи были широки, а фигура – атлетически-сложенной, гибкой и мощной, как у пантеры. На нем был простой, но дорогой кафтан из темно-зеленого бархата, подпоясанный кушаком, в котором был, заткнут изогнутый ятаган. Его лицо… оно было молодым, но на нем лежала печать такой усталости, такой неподъемной тяжести, что ему можно было дать все сорок. Черты его были резкими, властными: орлиный нос, твердый подбородок, густые брови. Но больше всего Гюль поразили его глаза. Темные, почти черные, глубоко посаженные. Они не бегали по залу, не выискивали ничего. Они медленно скользили по присутствующим, и казалось, что этот взгляд видит не внешнюю оболочку, а саму суть, все тайные мысли и страхи.

Он прошел к центральному дивану и опустился на него с той же естественной грацией, с какой хищник ложится на свой утес. Он не произнес ни слова. Лишь кивком разрешил присутствующим сесть. Евнух подал ему длинный чубук, и султан медленно затянулся, выпуская облачко дыма.

Началась церемония. Подносили сладости, шербет, фрукты. Девушки, включая Гюль, по очереди подходили, чтобы налить ему напиток или предложить блюдо. Каждый ее шаг, каждое движение были отточены до автоматизма на уроках Лейлы-ханым. Она двигалась плавно, молча, опустив глаза. Но внутри все было сжато в тугой комок.

И вот настал ее черед. Она должна была поднести кувшин с прохладным шербетом и наполнить его хрустальную чашу. Она сделала шаг вперед, чувствуя на себе тяжелый взгляд Айше. Ее пальцы сомкнулись на ручке кувшина. Он был холодным и скользким от конденсата.

И в этот самый момент Айше, проходя мимо с подносом сладостей, «случайно» задела ее плечом. Удар был точным и сильным. Пальцы Гюль разжались. Время замедлилось. Она увидела, как кувшин выскальзывает из ее рук, описывает в воздухе дугу и с оглушительным, хрустальным звоном разбивается о мраморный пол. Ледяной шербет брызнул во все стороны, несколько капель попали на бархатные шаровары султана.

В зале воцарилась гробовая тишина. Казалось, даже воздух перестал двигаться. Все присутствующие замерли в ужасе. Нарушение этикета, да еще в присутствии Повелителя, было страшным преступлением. А осквернение его одежды… это могло караться смертью.

Гюль стояла над осколками, не в силах пошевелиться. Сердце ее бешено колотилось, в ушах стоял звон. Она видела торжествующую, быструю улыбку Айше, промелькнувшую на ее лице. Это был конец. Все ее планы, вся ее борьба – все рухнуло в одно мгновение.

И тогда она подняла голову.

Она не посмотрела на разгневанного главного евнуха, не взглянула на перепуганных подруг. Ее взгляд, синий и прямой, как стальной клинок, встретился с взглядом султана Мурада.

Она ждала гнева. Ожидала, что он прикажет схватить ее, выбросить в Босфор. Но ничего этого не произошло.

Мурад не двинулся с места. Его темные глаза изучали ее с холодным, безразличным любопытством. В них не было ни гнева, ни удивления. Был лишь интерес. Интерес к тому, как она себя поведет. Увидит ли он в ее глазах страх, панику, раболепное моление о пощаде?