Лита Станиславская – Северная роза гарема (страница 5)

Однажды, когда Настя неуклюже пыталась повторить сложное па на уроке танцев, Айше громко рассмеялась:

– Смотрите! Северный медведь пытается изобразить газель! Может, тебе лучше вернуться в свои снега и выть на луну?

Смех других девушек обжег Настю сильнее прутика. Она выпрямилась и, глядя прямо в насмешливые глаза грузинки, на чистейшем, только что выученном османском, медленно и четко произнесла:

– Даже медведь может быть опасен, если его спровоцировать. А газель… газель часто становится добычей.

В наступившей тишине было слышно, как падает иголка. Айше побледнела, ее глаза сузились. Она не ожидала ответа. В тот день Настя поняла, что пассивность здесь приравнивается к слабости. Нужно было показывать клыки, даже если их нет.

Помимо официальных уроков, были и другие, негласные. Ее главным неофициальным наставником стала пожилая женщина, которую все звали Эмине-хала («тетушка Эмине»). Она когда-то была одной из одалиск султана Ахмеда I, отца Мурада, а теперь, в почтенном возрасте, выполняла легкие обязанности по надзору за бельевыми кладовыми. Эмине-хала обладала бездной знаний о гареме и любила рассказывать истории, сидя у камина в общей комнате для служанок.

Именно от нее Настя узнала о настоящем положении дел.

– Не думай, дитя мое, что Валиде – единственная сила, – шептала старуха, поправляя прялку. – Джезаирли-ага, Главный евнух, его власть почти равна ее власти. Он контролирует все финансы гарема, всю связь с внешним миром. Он может сделать тебя невидимой или, наоборот, выставить на первый план. Пересекать его – все равно что плевать против ветра.

– А султан? – осмелилась спросить Настя. – Он не хозяин здесь?

Эмине-хала многозначительно хмыкнула.

– Повелитель Мира? Он хозяин империи. А гарем… гарем – это государство в государстве. Он приходит сюда за отдыхом, за утешением. А мы, обитатели этого государства, должны обеспечить ему этот отдых. Но правим здесь мы. Женщины и… – она кивнула в сторону, где прошел один из евнухов, – …те, кто не принадлежит ни к тому, ни к другому миру.

От Эмине Настя узнала и о «великом заговоре» нескольких лет назад, когда группа наложниц и янычар попыталась свергнуть юного Мурада и посадить на трон его брата. Заговор был раскрыт, а заговорщики казнены с невероятной жестокостью. С тех пор атмосфера в гареме стала еще более подозрительной.

– Здесь стены имеют уши, а фонтаны – глаза, – предупредила ее Эмине. – Доверяй только тому, что можно проверить, и никому не открывай свое сердце полностью. Даже мне.

Этот совет Настя приняла близко к сердцу. Она училась быть тенью, внимательной и неслышной. Она запоминала имена, должности, связи. Она заметила, какая из служанок вхожа в покои Кёсем, а какому из младших евнухов доверяет Джезаирли-ага. Она видела, как меняется поведение обитательниц гарема, когда доходили слухи о том, что султан планирует вернуться из короткого военного похода – появлялось нервное оживление, женщины начинали тщательнее ухаживать за собой, в их глазах загорался огонек надежды и страха.

Она сама ловила себя на этом чувстве. Любопытстве. Каков он, этот грозный повелитель, ее хозяин? Юноша, всего на год ее старше, но уже утопивший в крови восстания и заговоры. Ей представлялся жестокий великан с безумными глазами. Мысль о встрече с ним пугала ее до дрожи.

Однажды днем, во время прогулки по зимнему саду – крытой галерее, где даже в холода цвели цветы в кадках, – она стала свидетельницей сцены, которая врезалась ей в память. Одна из фавориток покойного султана, немолодая уже женщина, в чем-то провинилась перед Кёсем. Настя не знала, в чем была ее вина. Она увидела, как Валиде, проходя мимо нее, не сказала ни слова. Она лишь бросила на нее короткий, ледяной взгляд. И этого было достаточно. Лицо провинившейся стало пепельно-серым, а спустя два дня Настя узнала, что женщину отправили в старый дворец в изгнание, что было равносильно пожизненному заточению.

Власть здесь не нуждалась в криках. Она была тихой, безжалостной и абсолютной.

В тот вечер, вернувшись в свою комнату, Настя смотрела на луну за решетчатым окном. Она была уже не той наивной девочкой, что плакала в трюме корабля. Она была студенткой, изучающей самый сложный предмет в своей жизни – науку выживания. Она выучила язык, обычаи, иерархию. Она поняла, что ее русское происхождение – это и клеймо, и ее единственная особенность. Она научилась скрывать свои мысли за маской покорности.

Она еще не встретила султана, но она уже жила в его мире. И этот мир закалял ее, как сталь, готовя к той встрече, которая должна была рано или поздно произойти. И когда это случится, она будет готова. Не как испуганная рабыня, а как достойный противник, или, кто знает… нечто большее.

Прошло почти четыре месяца. Осень в Стамбуле сменилась прохладной, дождливой зимой. Серое небо над внутренними двориками Топкапы как нельзя лучше соответствовало настроению Насти. Острый шок от плена сменился глухой, привычной тоской, а первоначальная решимость – вынужденным терпением и точечной, ежедневной осторожностью.

Ее жизнь обрела своеобразный ритм, похожий на сложный, медленный танец, где каждый шаг был регламентирован. Утро начиналось с молитвы, на которую она ходила, склонив голову, но не произнося чуждых ей слов, мысленно обращаясь к своему Богу. Потом – завтрак: легкий, состоящий из йогурта, фруктов и лепешек. Затем – уроки.

Язык давался ей все лучше. Она уже могла понимать быструю речь и поддерживать простые диалоги. Ее османский был еще неуклюж, с акцентом, но он перестал быть просто набором звуков. Теперь это был ключ, которым она понемногу начинала открывать двери в окружающий ее мир. Она узнала, что Валиде Кёсем – не просто мать султана, а могущественная правительница, державшая в своих руках нити интриг всей империи. Узнала, что султан Мурад почти не появляется в гареме, проводя все время в государственных делах или в военных походах. Узнала, что главная борьба здесь шла не за его внимание (пока), а за расположение Кёсем и Главного евнуха.

Ее отношения с Фирузе окрепли. Черкешенка стала для нее не только учителем языка, но и единственным другом в этом золоченом зверинце. Они делились скудными воспоминаниями о доме, шептались по ночам в комнате Фирузе, которая была чуть больше Настиной, и вместе изобретали способы скрасить свое однообразное существование.

– Смотри, – как-то раз Фирузе протянула Насте маленький шарик из ароматического воска. – Это иланг-иланг. Спрячешь его в платье, и весь день будешь пахнуть цветами.

Настя приняла подарок с благодарностью. Такие мелочи становились сокровищами.

Но были и другие «мелочи». Однажды утром она обнаружила, что ее единственная пара тонких шелковых туфель, выданных для уроков танцев, была испорчена – кто-то надрезал подошвы так, что они должны были порваться при первом же надевании. Она ничего не сказала, но с тех пор проверяла каждую вещь с тщательностью параноика. Она знала, что это дело рук Айше. Грузинка не оставляла своих попыток унизить ее. Насмешки стали более изощренными, взгляды – более ядовитыми.

Однажды после урока музыки, когда учитель похвалил Настин слух, Айше «случайно» задела ее, проходя мимо, и прошептала на ухо:

– Не обольщайся, русская. Твоя экзотичная бледность скоро надоест. Тебя ждет участь прачки или, в лучшем случае, служанки при одной из нас. Настоящей женщины.

Настя не ответила. Она просто посмотрела на Айше тем прямым, бездонным взглядом, который так раздражал грузинку. Молчание было ее оружием. Она училась сдерживать свой гордый нрав, понимая, что открытая конфронтация смертельно опасна. Ее борьба была похожа на подводное течение – невидимая, но мощная.

Однажды утром Лейла-ханым пришла к Насте с необычным выражением лица – строгим, но с легкой искоркой одобрения.

– Ты сделала большие успехи, гулям. Валиде-султан обратила на тебя внимание. Ты удостоена чести получить новое имя. Отныне тебя будут звать Гюль. Роза.

Настя – теперь Гюль – молча кивнула. Внутри нее все сжалось. Это был еще один шаг к окончательному стиранию ее прошлого. Но в то же время она понимала, что это признание. Ее заметили. В этом мире быть незаметным означало быть в безопасности, но и быть ничем. Быть замеченным было опасно, но это давало шанс.

– Благодарю, – тихо сказала она на османском.

С этого дня ее жизнь изменилась снова. К ней стали относиться с большим уважением, но и с большей завистью. Айше теперь смотрела на нее с нескрываемой ненавистью. Но Гюль научилась не обращать внимания. Она продолжала учиться, продолжала наблюдать.

И вот однажды вечером, когда она возвращалась с уроков по коридорам гарема, она услышала странный звук. Это была музыка, но не та, которую играли на уроках. Она была грустной, мелодичной, и она доносилась из-за одной из дверей. Гюль остановилась, прислушиваясь. Мелодия была похожа на русскую, но в то же время иной. Сердце ее сжалось от тоски.

Она не знала, что эта музыка изменит ее жизнь навсегда. Что за дверью сидел сам султан Мурад, и что их встреча была уже близка

Глава 2: Взгляд сокола

Воздух в гареме изменился. Он, всегда напоенный ароматами розовой воды, восточных сладостей и легкой грусти, внезапно стал густым, плотным, электризующимся от напряжения. Шепот, тихий и непрерывный, как журчание подземного ручья, протекал по коридорам, комнатам и будуарам, просачивался сквозь резные решетки и шелковые портьеры. Всего одно слово, переданное из внешнего мира главным евнухом Джезаирли-агой, вызвало эту бурю: «Возвращается».