Лита Станиславская – Северная роза гарема (страница 4)

«Стамбул», – прошептал кто-то за ее спиной с благоговейным ужасом.

Сердце Насти сжалось. Это был не город, а целый мир, враждебный и величественный. И сердцем этого мира был дворец Топкапы, чьи неприступные стены, выраставшие прямо из воды, казались краем света.

Их корабль причалил в оживленной бухте, названной ей кем-то «Золотой Рог». Перед ней открылась картина, затмившая все, что она видела раньше. Тысячи судов – от утлых лодок до огромных галер с рядами весел – сновали по воде. Крики торговцев, грузчиков, матросов на десятках языков, визг чаек, лязг якорей – все это обрушилось на нее, оглушительное и подавляющее. Воздух был густым и тяжелым, пахнущим морем, рыбой, специями, человеческими испражнениями и дорогими благовониями – странная, тошнотворная смесь роскоши и грязи.

Ее, вместе с несколькими другими девушками, чью внешность сочли достойной, пересадили в закрытую повозку с решетчатыми окошками. Они ехали по мощеным улицам, и Настя, прильнув к решетке, жадно впитывала впечатления. Она видела рынки, ломившиеся от диковинных фруктов, ковров, тканей и оружия; людей в белых чалмах и ярких одеждах; стройные ряды лавок, где ремесленники работали прямо на улице. Все было пестро, шумно, незнакомо. Люди смотрели на их повозку с равнодушным любопытством – они были всего лишь одним из многих обозов с живым товаром, ежедневно прибывавших в столицу.

Наконец, повозка остановилась у высоких, глухих стен, увенчанных остроконечными башнями. Эти ворота были не похожи на городские. Они казались входом в другое измерение – безмолвное и таинственное. Створы бесшумно распахнулись, поглотили повозку, и так же бесшумно захлопнулись за ней, отсекая звуки внешнего мира с той же окончательностью, с какой топор отсекает голову.

Наступила тишина. Глубокая, гнетущая, нарушаемая лишь шепотом воды в фонтанах и щебетом птиц в золоченых клетках. Они оказались в просторном дворе, окруженном зданиями с ажурными решетками и стрельчатыми окнами. Повсюду царила идеальная, отлаженная красота. Каждый куст был подстрижен, каждый камешек мостовой лежал на своем месте. И эту красоту охраняли люди с каменными, непроницаемыми лицами – евнухи в темных одеждах, с посохами в руках.

Одного из них, высокого и худого, с лицом, словно высеченным из старой слоновой кости, звали Джезаирли-ага, Главный черный евнух. Его власть в этом месте была почти абсолютной. Он медленно прошелся вдоль строя новоприбывших девушек, и его тяжелый, пронизывающий взгляд заставлял их опускать глаза и трепетать. Настя заставила себя встретить его взгляд. Внутри все сжалось от страха, но она не отвела глаз.

– Смотрите и запоминайте, – его голос был тихим, шелестящим, как сухие листья, но он резал слух острее крика. – Вы вошли в Дар-ус-сааде, Обитель Блаженства. Отныне ваши прежние имена, ваши прошлые жизни – прах. Здесь вы родились заново. Здесь вы будете жить, служить и, если на то будет воля Аллаха и милость Повелителя, умирать. Ваша единственная задача – послушание. Абсолютное. Малейшее неповиновение, малейший проступок… – Он не договорил, но его взгляд, холодный и безжалостный, довершил мысль красноречивее любых слов.

Настю охватил леденящий ужас, совершенно иной, чем тот, что она испытывала во время набега. Тот был горячим, яростным. Этот был холодным, безликим, системным. Здесь не было места открытому бунту. Здесь можно было только раствориться, исчезнуть, и никто даже не заметил бы твоего отсутствия.

Их повели через лабиринт коридоров. Ковры под ногами были столь густыми, что поглощали любой звук шагов. Со стен смотрели тончайшие изразцы с замысловатыми узорами, с потолков свисали серебряные лампады. Они проходили мимо запертых дверей, из-за которых доносился сдержанный смех или тихий плач, мимо роскошных залов с низкими диванами, заставленными шелковыми подушками. Воздух был густым и душным, пропахшим розовой водой, кипарисом, кожей и чем-то старым, каменным, властным.

Наконец, их привели в баню – хаммам. Это было просторное помещение с мраморным полом и куполом, из которого струился мягкий свет. Пар, густой и ароматный, заполнял пространство. С них сняли грязные дорожные одежды, и Настя впервые за долгие недели увидела свое тело – исхудавшее, бледное, покрытое синяками и ссадинами. Ее, как и других, подвергли тщательному, почти хирургическому омовению. Грубые руки служанок натирали ее кожу ароматическими маслами, выщипывали брови до тонких дуг, удаляли малейшие волоски на теле. Ей вымыли и умастили благовониями волосы. Все это проделывалось с молчаливой, отлаженной эффективностью, без капли сочувствия или неприязни. Они были просто предметами, которые приводили в порядок.

Когда процедура окончилась, ей подали новую одежду – простые шаровары из тонкого полотна и длинную рубаху. Ткань была мягкой и чужой. В этом простом одеянии она ощутила свою окончательную потерю. Настя, дочь боярина, умерла. Осталось лишь безымянное тело, готовое для новой жизни.

Ее отвели в маленькую, почти кельиобразную комнату с одним узким окном, забранным ажурной решеткой и выходящим в крошечный внутренний дворик. На деревянной тахте лежал тонкий матрас и грубая шерстяная накидка. Дверь закрылась, и щелчок замка прозвучал как приговор.

Она осталась одна. Тишина давила на уши, становясь почти физически ощутимой. Она подошла к окну, вцепилась пальцами в холодный камень подоконника и смотрела на маленький, идеально ухоженный садик, где цвели незнакомые ей цветы. Где-то там, за многими стенами, была ее Московия, пылающие руины ее дома, могила отца и неизвестная судьба матери. Здесь же, в этих стенах, была ее тюрьма. Но тюрьма столь прекрасная и изощренная, что сама ее красота была орудием пытки.

«Выжить, – прошептала она губами, в которых не было ни капли влаги. – Я должна выжить. Для отца. Для матери. Для себя».

Но как выжить в этом лабиринте, где даже стены, казалось, имели уши? Она не знала. Но она поклялась научиться.

Наступило утро, ознаменованное не колокольным звоном, а приглушенными голосами и звуками шагов за дверью. Дверь открылась, и в комнату вошла женщина, которую она видела вчера – старшая наложница, что вела их из бани. Женщине было лет сорок, у нее были умные, внимательные глаза и строгое, но не жестокое выражение лица. Ее звали Лейла-ханым, и, как Настя узнала позже, она была одной из «калф» – учительниц и надзирательниц за новичками.

– Вставай,– сказала она на ломаном, но понятном славянском языке. Видимо, происхождение Насти уже было известно. – Начинается твое обучение.

С этого дня для Насти началась новая жизнь, состоящая из бесконечных уроков. Ее дни были расписаны по часам с утра до вечера.

Язык стал ее первым и самым важным рубежом. Сидя на низких диванчиках в просторной комнате с другими новичками – черкешенками, грузинками, гречанками – она слышала странные, гортанные звуки османского языка. Учитель, пожилой, неторопливый мужчина-евнух, был терпелив, но настойчив. «Салем» – здравствуй. «Тешеккюр эдерим» – благодарю. «Эвет» – да. «Хайыр» – нет. Слова путались в голове, но страх оказаться непонятой в критической ситуации заставлял ее мозг работать с невероятной силой. По ночам она шептала заученные фразы, вглядываясь в лунный свет, льющийся в ее окошко.

Религия и обычаи стали для нее откровением. Им растолковывали основы ислама, правила поведения, сложную иерархию гарема. Настя узнала, что над всеми стоит Валиде-султан – мать правящего султана, Мурада IV. Ее имя, Кёсем, произносилось с подобострастием и страхом. Потом шли хасеки – жены султана, родившие ему детей, затем икбал – фаворитки, затем гёзде – «удостоенные взгляда», и лишь потом – рядовые наложницы (одалик) и служанки (джарийе). Настя поняла, что она находится на самом дне этой пирамиды, и один неверный шаг, один не так истолкованный взгляд может привести ее в подвалы, о которых шептались по ночам, или на дно Босфора.

Но самыми унизительными были уроки танцев и музыки. Ее, девушку из добродетельной боярской семьи, учили двигать бедрами, изгибать стан, играть на уде – инструменте, чьи томные звуки казались ей греховными. Ее тело, привыкшее к прямой осанке и скромным движениям, отказывалось повиноваться. Учитель-евнух бил ее по ногам тонким прутиком.

– Ты не на русской пляске! Ты должна соблазнять, волновать кровь! Твои глаза должны говорить то, что не говорят уста!

Настя молча сносила удары, сжимая зубы. Внутри нее все кричало от протеста. Она училась, но не для того, чтобы соблазнять, а для того, чтобы понять правила игры.

Среди других новеньких была девушка по имени Фирузе, черкешенка с глазами цвета лесной вишни и кротким нравом. Она так же, как и Настя, тосковала по дому. Именно Фирузе, владевшая тюркским с детства, стала тайно помогать Насте с языком.

– Не бойся, – шептала она им в редкие минуты уединения в саду. – Говорят, султан молод и красив. Может, нам повезет.

– Мне не нужно его внимание, – отрезала Настя. – Мне нужно остаться собой.

Фирузе смотрела на нее с недоумением.

Другой, более грозной фигурой была Айше, грузинка ослепительной, почти холодной красоты. Она с первого дня возненавидела Настю за ее светлые волосы и голубые глаза, делающие ее экзотичной в глазах евнухов. Айше была здесь дольше и уже усвоила главный закон гарема: либо ты пьешь, либо тебя выпивают.