Лита Станиславская – Северная роза гарема (страница 3)
Но человек ко всему привыкает. Даже к горю. И через несколько дней острота боли начала притупляться, уступая место простому, животному желанию выжить. Именно в эти моменты отчаяния рядом с ней оказалась Матрена. Ключница, хоть и была связана, держалась с удивительным достоинством. Ее лицо, покрытое морщинами и слоем дорожной грязи, хранило спокойную, почти суровую решимость.
«Держись, боярышня, – хрипела она, когда стража отворачивалась, идя рядом с Настей в колонне. – Не показывай им, не давай им этой радости. Они псы, и чуют страх. Ты смотри вперед, на горизонт. Думай о том, что ты жива. Пока ты дышишь – ты победила их немного».
Сначала Настя лишь молча кивала, не находя в себе сил ответить. Но простая, твердая уверенность в голосе Матрены понемногу стала проникать в ее окаменевшую душу, как луч света в темницу. Она начала замечать окружающее не как абстрактный кошмар, а как реальность, в которой нужно действовать.
Она научилась по косматым спинам коней и по тону окриков предугадывать настроение конвоиров. Уловила, кто из них более жесток, а кто может, в редкие секунды равнодушной жалости, сунуть в руки кусок сушеной бараньей ноги или отпить из своего бурдюка. Она заметила, как Матрена, обладая недюжинной силой, умудрялась незаметно подбирать и прятать съедобные корешки и травы, растущие у дороги, и потом делилась с ней.
Однажды ночью, когда их, закованных в колодки, бросили на холодной, продуваемой всеми ветрами земле, Матрена придвинулась к Насте ближе, пытаясь хоть как-то согреть ее своим телом.
«Слушай меня, Настасья, и запомни хорошенько, – прошептала она так тихо, что слова едва долетали до уха. – Продадут нас, ясна. В Кафе. Тамошний невольничий рынок – это врата во все стороны света. Нас могут отправить в шахты, на галеры, в поле… А могут…»
Она замолчала, прислушиваясь к храпу спавших неподалеку конвоиров.
«А могут и в гарем определить. К самому султану турецкому».
Слово «гарем» прозвучало для Насти так же странно и нереально, как названия далеких стран из ее книг. Оно не вызвало у нее ни страха, ни надежды. Оно было просто еще одной гранью непонятного будущего.
«Гарем?» – прошептала она безразлично.
«Да. Там, сказывают, дворцы из мрамора, фонтаны, шелка да яства. Рай земной. Но рай тот – клетка позолоченная. И борьба там не в открытую, как здесь, плетью, а тихая, да едкая, как отрава. Одной красоты мало. Там нужна голова на плечах. И воля. Главное – воля. Если повезет попасть туда… выживешь. Но помни, боярышня…» Голос Матрены стал еще тише, почти беззвучным. «Твой род на тебе одном теперь. Отец убит, матушка… неизвестно где. Ты должна. Должна выжить. Для них. Чтобы память о них не канула в лету».
Эти слова, сказанные в темноте холодной степи, стали для Насти тем первым камнем, на котором она начала выстраивать новое понимание себя. Она была не просто пленницей. Она была последней из своего рода. И этот долг – долг памяти – был тяжелее любых оков.
На следующем привале случилось неизбежное. Конвоиры, пересматривая «товар», отделили Матрену от общей группы. Ее крепкое, еще полное сил тело и умелые руки представляли ценность на ином рынке – не для утех, а для тяжелой работы.
«Ну, вот и прощай, боярышня, – сказала Матрена просто, глядя на Настю своими умными, усталыми глазами. – Не поминай лихом. Помни все, о чем я говорила. И… стань сильной. Не такой сильной, как я, по-бабьи, а по-настоящему. Чтобы никто и никогда не смог так над тобой надругаться».
Они не успели больше ничего сказать. Настю грубо оттолкнули назад, а Матрену повели к другому обозу. Настя смотрела ей вслед, пока ее коренастая, прямая фигура не скрылась за повозками. Внезапно она поняла, что потеряла последнего близкого человека. И в этот миг в ее душе что-то окончательно закалилось. Слез не было. Была только тихая, холодная ярость и обещание, данное самой себе.
Путь занял несколько недель. Пейзаж медленно менялся. Исчезли знакомые березовые рощицы и дубравы, сменившись бескрайней, выжженной солнцем степью. Воздух стал суше, пахнуть полынью и пылью. И вот однажды на горизонте показались очертания города. Не похожего ни на что, виденное Настей раньше. Каменные стены, минареты, вонзающиеся в небо тонкими иглами, десятки кораблей со странными косыми парусами в бухте.
«Кафа», – прошептал кто-то из пленников с благоговейным ужасом.
Их загнали в огромные, темные и душные каменные мешки – подземные цистерны, служившие перевалочным пунктом для невольников. Воздух здесь был спертым, насыщенным запахом пота, страха и человеческих испражнений. Плач и мольбы на десятках разных языков сливались в один сплошной, гнетущий гул. Здесь Настя окончательно поняла весь масштаб несчастья, обрушившегося на нее. Она была не уникальна. Она была одной из тысяч, одной из многих, чьи судьбы перемалывались жерновами работорговли.
Через несколько дней ее, вместе с группой других девушек, вывели на свет, отмыли ледяной водой из кадушки, облачили в простую, но чистую одежду из грубого полотна. Действия совершались с отлаженной, бездушной эффективностью. С ними не разговаривали, на них не смотрели как на людей. Они были товаром, который готовили к продаже.
И вот настал тот день. Ее вытолкнули на залитый слепящим южным солнцем помост. Невольничий рынок в Кафе был шумным, пестрым и жестоким местом. Крики аукционистов, смешавшиеся в многоголосый гомон, прикосновения десятков чужих рук, оценивающих ее тело, зубы, волосы… Она стояла, прямая и недвижимая, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Она смотрела поверх голов толпы, на ослепительно синее, безучастное небо. Внутри нее все кричало от стыда и унижения, но на лице не дрогнул ни один мускул. Она научилась не показывать боли. Это было ее первое, крошечное оружие.
И ее взгляд, холодный, отрешенный, полный спокойной, ледяной ненависти ко всему окружающему миру, случайно упал на человека, стоявшего чуть в стороне от основной толпы. Он был одет неброско, но дорого – темный кафтан из тонкой шерсти, аккуратная чалма. Его лицо, с умными, пронзительными глазами и аккуратно подстриженной бородкой, не выражало ни жажды, ни похоти. Оно выражало профессиональную, спокойную оценку. Это был Эмир-ага, опытный торговец, поставщик живого товара для самого султанского двора в Стамбуле. Он давно уже заметил эту девушку еще в подземелье. Его внимание привлекли не столько ее бледная, почти фарфоровая кожа и светлые волосы, бывшие редкостью в этих краях, сколько ее осанка и этот взгляд. В ее глазах он увидел не животный страх и не покорность, а вызов. А вызов, как знал Эмир-ага, в стенах Топкапы мог быть интереснее самой утонченной красоты.
Он долго, не скрываясь, разглядывал ее, потом кивнул аукционисту. Торг был недолгим. Цена, которую он назвал, заставила замолчать других потенциальных покупателей.
Настю грубо столкнули с помоста и повели к нему. Эмир-ага подошел ближе, его внимательный, аналитический взгляд скользнул по ее лицу, фигуре.
Как звали? – спросил он на ломаном, но понятном наречии, которым пользовались славянские рабы.
Она молчала, глядя ему прямо в глаза. Впервые за долгие недели с ней заговорили не с криком или приказом, а с вопросом.
Не важно, – сказал он, не дожидаясь ответа и отвечая сам себе.
Он что-то сказал своим слугам на своем языке, и те увели Настю – нет. Ее погрузили в повозку, а затем на корабль, увозящий ее еще дальше от дома, в самое сердце Османской империи. В Стамбул. В Топкапы.
Стоя на палубе и глядя на удаляющиеся берега Крыма, она не чувствовала ничего, кроме холодной, сконцентрированной воли. Она дала себе клятву. Клятву выжить. И она ее сдержит. Любой ценой.
Глава 1: Сердце империи
Корабль, увозящий Настю от дымящихся берегов Крыма, казался ей огромным деревянным гробом, медленно покачивающимся на неестественно синих, почти черных волнах. Эти воды не имели ничего общего с родным, мутноватым и широким Доном. Они были чужими, бездонными, безжалостными. Воздух был насыщен солью и какими-то незнакомыми пряными запахами, доносившимися с берега, смешанными с вонью смолы, пота и страха, исходившей от трюма, где томились другие пленники.
Настя стояла на палубе, куда ее изредка выпускали под присмотром сурового матроса, и цеплялась взглядом за удаляющийся берег. Там, за горизонтом, лежала ее прежняя жизнь. С каждым взмахом весел, с каждым новым витком волны она отдалялась от нее безвозвратно. Она не плакала. Слезы закончились где-то в степи, уступив место онемению, а затем – странному, ледяному спокойствию. Внутри нее росла неведомая прежде твердость, как будто ее сердце, истерзанное горем, начало медленно превращаться в кусок горного хрусталя – холодный, прозрачный и очень прочный.
«Настя умерла там, в огне, – сказала она себе однажды, глядя на безразличные звезды. – Теперь я – никто. И это моя сила. Мне нечего терять».
Через несколько дней плавания на горизонте выросли очертания, от которых у нее перехватило дыхание. Сначала это были лишь смутные тени, но по мере приближения они обретали форму и величие, подавляющие сознание. Десятки, сотни минаретов, тонких и острых, как иглы, вонзались в небо. Огромные купола мечетей сверкали на солнце ослепительным золотом. Бесчисленные дома из белого камня карабкались по холмам, образуя гигантский, непостижимый человеческий муравейник. А над всем этим витал густой, неумолчный гул – голос миллионов людей, сливавшийся в один мощный аккорд жизни, кипевшей в этом исполинском городе.