Лита Станиславская – Северная роза гарема (страница 7)

Но он увидел не это. Он увидел себя. Ту же усталость. Ту же готовность принять удар судьбы. Ту же стальную волю, не сломленную ни пленом, ни унижением, ни страхом смерти.

Эта молчаливая встреча взглядов длилась вечность. Весь зал замер, затаив дыхание.

Наконец, Мурад нарушил тишину. Его голос был низким, глухим, без единой нотки гнева.

– Как тебя зовут? – спросил он.

Голос его прозвучал так неожиданно и так тихо, что Гюль на секунду опешила. Потом, превозмогая ком в горле, она ответила, и ее голос, к ее собственному удивлению, прозвучал ровно и четко:

– Гюль, мой повелитель.

– Гюль… – он повторил это имя, словно пробуя его на вкус. – Цветок. Северный.

Он не сказал больше ни слова. Не сделал никакого распоряжения. Он просто отвернулся, снова затянулся из своего чубука и жестом разрешил продолжать церемонию, как будто ничего не произошло.

Евнухи, опомнившись, бросились убирать осколки. Церемония продолжилась, но атмосфера в зале изменилась кардинально. На Гюль теперь смотрели не как на провинившуюся рабыню, а как на человека, которого только что заметил сам султан. И не просто заметил, а удостоил вопроса.

Для Айше это было сокрушительным поражением. Ее лицо побелело от бессильной ярости. Ее план не просто провалился – он обернулся против нее самой.

Когда церемония закончилась и султан удалился, Гюль, все еще находясь в состоянии шока, пошла к выходу. Рука Лейлы-ханым легла на ее плечо.

– Иди в свои покои, – тихо сказала наставница. И в ее глазах Гюль прочла не упрек, а нечто похожее на уважение. – И никому ни слова. То, что произошло сегодня… это между тобой и им.

Гюль кивнула и, не глядя ни на кого, вышла в коридор. Она шла, почти не видя дороги, ее колени подкашивались. Она добралась до своей комнаты, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь перевести дыхание. Только сейчас до нее стало доходить, что произошло. Она не только осталась жива. Она привлекла к себе внимание самого могущественного человека империи. И этот интерес был страшнее любой казни.

Тем же вечером, в своих личных покоях, султан Мурад IV остался наедине с собой. Он сбросил с себя бархатный кафтан и остался в простой льняной рубахе. Он подошел к окну, выходившему на Босфор, и смотрел на огни города, медленно зажигавшиеся в сумерках.

Его мысли возвращались к той девушке. К Гюль. Ее образ врезался ему в память. Не красота – красивых женщин в его гареме было много. А ее взгляд. Этот прямой, бездонный, синий взгляд, полный спокойной решимости. В нем не было ни капли лести, ни капли страха. В нем была правда.

И эта правда на мгновение пробила брешь в той броне, которой он окружил себя за долгие годы правления. Броне из жестокости, подозрительности и одиночества.

Он отвернулся от окна, и его взгляд упал на старый, потертый ковер, лежавший перед камином. И внезапно, против его воли, память отбросила его на много лет назад.

Ему было двенадцать лет. Ночь. Глубокие, темные подвалы Топкапы. Воздух был спертым, пахнущим сыростью, мышами и страхом. Он, мальчик-султан, сидел, прижавшись спиной к холодному камню, и слушал ужасающие звуки, доносившиеся сверху. Это был грохот, крики, звон стали, дикое гиканье. Это бунтовались янычары, некогда верная опора его отца.

Рядом с ним дрожала его кормилица, старая женщина, прикрывавшая его своим телом. «Тише, мой мальчик, тише», – шептала она, но ее голос дрожал еще сильнее, чем его тело.

Дверь в подвал с грохотом распахнулась. На пороге стоял его дядя, человек, которому он доверял. В руке он сжимал окровавленную саблю. Его лицо, обычно улыбчивое, было искажено жаждой власти.

«Выходи, племянник, – просипел он. – Твой час пробил. Трон требует нового хозяина».

И в этот момент из-за спины дяди выскочил верный евнух, старик, учивший Мурада грамоте. Он бросился на предателя с криком: «Беги, мой султан!»

Сабля дяди описала короткую дугу. Крик оборвался. Теплые брызги крови попали на лицо Мурада. Он замер, не в силах отвести взгляд от падающего тела своего защитника, от его глаз, в которых навеки застыли преданность и ужас.

Этот запах крови, смешанный с запахом страха и предательства, навсегда врезался в его память. В ту ночь он выжил. Его спасли верные люди, ворвавшиеся в подвал. Его дядя был схвачен и казнен. Но мальчик, которым он был, умер в ту ночь. Родился султан Мурад IV – жестокий, непреклонный, видящий заговор в каждой тени и не доверяющий никому. Жестокость стала его щитом. Единственным, что отделяло его от смерти.

С тех пор он носил эту броню. Он казнил, не задумываясь, подавлял мятежи огнем и мечом, правил железной рукой. И с каждым годом одиночество за этой бронёй становилось все невыносимее.

Мурад с силой тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Он снова стал тем, кем должен был быть – Повелителем, Тенью Аллаха. Но образ девушки с синими глазами не уходил. В ее взгляде он увидел не рабскую покорность, а ту же внутреннюю крепость, что была и в нем. Только ее крепость была построена не на жестокости, а на чем-то ином. На достоинстве. И это его одновременно пугало и притягивало.

Он позвал главного евнуха.

– Джезаирли-ага. Та девушка… Гюль. Русская. Я хочу знать о ней все. Как она попала сюда. Как вела себя все это время. Все.

Евнух почтительно склонил голову, скрывая удивление.

– Слушаюсь, мой султан.

На следующее утро Гюль проснулась знаменитостью. Когда она вышла из своей комнаты, все взгляды в коридоре были прикованы к ней. Одни смотрели с подобострастным страхом, другие – с завистью, третьи – с ненавистью. Айше, встретив ее у фонтана, не сказала ни слова, лишь бросила на нее взгляд, полный такой лютой ненависти, что по спине Гюль пробежали мурашки.

Ее позвали к Валиде Кёсем.

Сердце Гюль снова заколотилось. Встреча с матерью султана была не менее страшным испытанием, чем встреча с ним самим.

Покои Валиде были воплощением роскоши и власти. Здесь все говорило о том, что хозяйка этих комнат держит в своих руках нити не только гарема, но и всей империи. Сама Кёсем сидела на низком диване, заставленном шелковыми подушками. Она была небрежно одета, но каждая складка ее халата, каждое украшение в ее волосах было продумано и говорило о ее статусе.

– Подойди ближе, дитя, – сказала она, и ее голос был мягким, но в нем чувствовалась сталь.

Гюль подошла и опустилась в почтительном поклоне.

– Встань. Дай на тебя посмотреть.

Гюль подняла голову и встретилась взглядом с Кёсем. Глаза Валиде, огромные и пронзительные, изучали ее с холодной проницательностью хищной птицы.

– Мой сын проявил к тебе интерес, – констатировала Кёсем. – Это редкость. Обычно его внимание к женщинам… мимолетно. Объясни мне, что в тебе такого особенного, «Цветок с севера»?

Гюль понимала, что каждое ее слово сейчас на счету.

– Я не знаю, госпожа. Я лишь невольница, которая старается выполнять свои обязанности.

– Не скромничай, – сухо парировала Кёсем. – Я вижу все, что происходит в этих стенах. Я видела, как ты училась. Видела, как ты держала удар. И я видела, как ты посмотрела на моего сына. В этом взгляде не было страха. Было… понимание. Это опасно, девочка. Понимаешь ли ты это?

– Понимаю, госпожа, – тихо сказала Гюль.

– Хорошо, – Кёсем откинулась на подушки. – Интерес моего сына дает тебя привилегии. Завтра тебя переведут в покои получше. Тебе назначат личную служанку. Но помни: чем выше ты поднимаешься, тем больнее падать. И здесь, наверху, нет друзей. Есть только соперницы. И я буду внимательно следить за тобой. Один неверный шаг… и ты исчезнешь. Понятно?

– Понятно, госпожа.

– Ступай.

Гюль вышла из покоев Валиде, чувствуя себя так, будто прошла по острию ножа. Она получила и покровительство, и предупреждение. Ее статус изменился официально. Она стала «гёзде» – удостоенной взгляда султана. Это открывало перед ней новые двери, но и делало ее мишенью для всех.

В последующие дни ее жизнь переменилась. Ее перевели в светлые, просторные покои с видом на внутренний сад. К ней приставили молодую, смышленую служанку-гречанку по имени Элени. К ней стали относиться с подчеркнутым уважением даже те калфы, которые раньше могли ее отчитать.

А через несколько дней к ней через евнуха пришел первый подарок от султана. Это была не драгоценность, не украшение. Это была книга. Тонкий томик стихов персидского поэта. Приложенная записка гласила всего два слова: «Для Гюль».

Она взяла книгу в руки, ощущая тонкую кожу переплета. Это был не просто подарок. Это было послание. Он знал. Знал.

Она взяла книгу в руки, ощущая тонкую кожу переплета. Это был не просто подарок. Это было послание. Он знал. Знал, что она образована, что читает. Он видел не просто тело, но и ум. Эта мысль взволновала ее сильнее, чем любое украшение.

В последующие недели ее жизнь обрела новое измерение. Теперь она была не просто ученицей, но и участницей тонкой, сложной игры, правила которой нигде не были написаны, но которую каждая женщина в гареме вела с рождения или с момента попадания сюда.

Айше не сдавалась. Ее атаки стали более изощренными. Однажды у Гюль пропала любимая шкатулка – подарок Фирузе. Нашли ее у служанки Элени, которую Айше подкупила, чтобы подбросить вещь и затем "случайно" найти. Но Гюль, наученная горьким опытом, заранее заметила пропажу и успела предупредить Лейлу-ханым. Скандал удалось замять, но Элени была изгнана, а Гюль получила суровый урок: доверять нельзя никому.