Лисавета Челищева – Рваный ритм (страница 5)

— Ладно, — говорю я, допивая кофе. — Спасибо, что составил компанию. Ты сдержал свое слово, я — тоже сдержу. Отстану.

Встаю, забираю пустые стаканчики, чтобы выбросить. Уже у двери оборачиваюсь.

— Пока? Приятно было поболтать. До следующего... столкновения. И качайся поменьше, пожалуйста. Без обид, но ударяться реально как-то больно.

Он снова пялится в телефон, но уголок его губ чуть дергается. Едва заметно. Я заметила.

Выхожу на улицу и глубоко вдыхаю теплый летний воздух.

Ну и тип. Ледяной. Непробиваемый. Грубый. Но внутри что-то трепещет. Потому что он согласился. Потому что он хотя бы ответил на пару моих вопросов.

Иду к метро и улыбаюсь как дура. Настроение — космос! О родителях думать не хочется. Сегодня я думаю только о себе.

Достаю телефон, набираю сообщение дяде Пете: «Он нашелся. Имя — красавчик. Но это пока. Кофе выпили. Грубиян еще тот. Спасибо за совет».

Ответ приходит через минуту: «Я ж говорил! Держись своего счастья. Грубияны часто самыми верными бывают».

Счастье?.. Громко сказано, конечно. Но что-то в этом есть.

Вечерний Питер шумит вокруг, а я лечу домой на крыльях. И плевать, что там ждет в квартире. Плевать, что, возможно, снова придется убирать осколки и слушать пьяные крики.

Потому что сегодня я пила кофе с парнем, у которого голос, от которого плавятся подошвы. И он хотя бы не послал меня сразу.

А значит, жизнь уже налаживается.

Глава 4

На следующий день я пришла к дяде Пете сразу после пар. В рюкзаке — недописанный конспект по истории театра, в голове — полный кавардак из воспоминаний о вчерашнем кофе, а в груди — дурацкое тепло, которое никак не хотело остывать.

— Петр Сергеич, я хочу есть! — закричала я с порога, плюхаясь на его продавленный диван в углу магазина. — У Вас есть что-нибудь вкусное?

Дядя Петя выглянул из-за стеллажа, где раскладывал какие-то древние книги. Очки съехали на нос, в руках — тряпка для пыли.

— Здрасьте, я ваша тетя, — проворчал он. — В холодильнике пирожки с капустой. Сама будешь разогревать или мне еще и обслугу изображать?

— Сама, сама! — я вскочила и через пару минут вернулась с тарелкой и чайником.

Дядя Петя уже сидел в своем кресле, сложив руки на животе, и смотрел на меня поверх очков с таким видом, будто я шла по минному полю, а он это видел, но предупреждать не спешил.

— Ну, — сказал он. — Рассказывай давай. А то вижу — распирает тебя.

Я откусила пирожок и, жуя, начала рассказ о вчерашнем:

— Я его встретила! Вчера! В центре, во дворе. Представляете, опять в него врезалась. Ну не специально, честно! Он такой стоит, а я — бац!

Дядя Петя кивнул.

— И что дальше?

— А дальше я его затащила в кофейню. Чисто случайно рядом оказалась. Ну, то есть не случайно, я шла, а он там был. Короче, уговорила.

— Уговорила? — уточнил дядя Петя. — Силой, что ли?

— Да нет, он просто спросил: если выпьет со мной кофе, я отстану? Я сказала, что да. Ну и... мы выпили.

Дядя Петя снял очки и начал их протирать. Это был плохой знак. Когда он был недоволен, он всегда их протирал.

— И как прошло?

— Странно, — призналась я, доедая пирожок. — Он почти не говорил. Сидел в телефоне, отвечал односложно. Я даже имя его не узнала нормально — пришлось хитрить. Написала на стаканчике «Красавчик», а он отказался из него пить.

Дядя Петя крякнул.

— А потом?

— А потом я его спросила, кем он работает. Он сказал — в ночном клубе менеджером. И добавил, что ненавидит клубы. Я спросила зачем тогда работает, а он сказал, что хорошо платят.

Дядя Петя водрузил очки обратно и посмотрел на меня долгим взглядом.

— Алина, — сказал он с паузой. — А ты не думаешь, что он просто не хочет ни с кем общаться? Ну, бывают такие люди. Им комфортно одним. Им не нужны знакомства, разговоры, кофе с незнакомыми девушками.

Я замерла с пирожком в руке.

— Думаете?

— Я не думаю, я предполагаю, — поправил он. — Ты же сама говоришь: сидел в телефоне, молчал, отвечал сквозь зубы. Это не стеснительность, дорогая. Это позиция.

— Но он согласился пойти со мной! — возразила я.

— Согласился, потому что ты достала его, — дядя Петя усмехнулся, но как-то грустно. — Он же прямо спросил: отстанешь, если выпьем? Значит, для него это был способ от тебя избавиться.

Я смотрела на остатки пирожка и пыталась переварить услышанное.

— Ну и что, — сказала я наконец. — Может, он просто не привык. Может, ему надо время.

— Алина, — голос дяди Пети стал мягче. — Ты слышишь себя? Ты оправдываешь человека, который даже имя свое тебе не сказал. Который сидел в телефоне, пока ты пыталась с ним поговорить. Который даже не поблагодарил за кофе.

— Он поблагодарил! — выпалила я. — То есть... ну, не словами, но он же пришел. Сел. Выпил. Это уже что-то.

Дядя Петя покачал головой.

— Эх, молодежь… Я старый человек. Я много чего в жизни повидал. И знаешь, что я заметил?

— Что?

— Некоторые люди путают хорошее отношение с возможностью завоевать кого-то. Чем хуже к ним относятся, тем больше им хочется доказать, что они достойны любви. Это как игра, в которой нельзя выиграть, но очень хочется продолжать.

Я молчала. В груди защипало, но не от обиды — от того, что его слова попали куда-то глубоко и верно. Туда, куда я сама боялась заглядывать.

— Если мы еще раз пересечемся, — упрямо сказала я, глядя в пол, — я опять его затащу на свидание. Я знаю, что он где-то там ходит. Питер большой, но почему-то мы сталкиваемся снова и снова. Может, это знак?

— А может, просто совпадение, — мягко возразил дядя Петя. — Алина, послушай себя. Ты готова бегать за человеком, который даже не пытается сделать шаг навстречу. Тебе правда нравится, что к тебе так относятся?

Я подняла глаза. Он смотрел на меня с такой теплотой и тревогой, что у меня сжалось сердце.

— …Я уже не знаю.

Дядя Петя вздохнул. Потом тяжело поднялся с кресла.

— Пойду чайник поставлю. А ты посиди, подумай.

Он ушел в подсобку, а я осталась одна.

За окнами уже темнело. Вечерний Питер зажигал огни — где-то там, за окнами, гуляли люди, спешили по делам, влюблялись, ссорились, мирились. А я сидела в старом книжном магазине и смотрела, как за стеклом медленно тает серый августовский вечер.

Рука сама потянулась к шее. Крестик с изумрудиками — мамин, старый, еще от бабушки — приятно холодил пальцы. Я теребила его, глядя в окно, и улыбалась.

Почему-то внутри было светло. Назло всему. Назло дяде Пете с его правильными словами. Назло здравому смыслу.

Колокольчик над дверью звякнул, и я оторвалась от пейзажа.

Амир стоял на пороге. Конечно. Кто же еще.

Он вошел с таким видом, будто это не книжная лавка на Садовой, а как минимум проход на красную дорожку. Пальто распахнуто, шарф небрежно намотан, волосы слегка влажные после питерского дождя. Красивый, зараза.

Я мысленно закатила глаза. Опять будет играть в заботливого друга и утешать меня.

Он уже заметил меня — куда он денется с его-то внимательностью — и направился прямо к моему дивану. Дядя Петя, сидевший в своем кресле с газетой, поднял на него взгляд поверх очков, хмыкнул и, кажется, даже не подумал отводить глаза. Я знала этот взгляд: дядя Петя не доверял Амиру. И, честно говоря, я его понимала.