Лисавета Челищева – Рваный ритм (страница 7)

— Ладно. Делай как знаешь. Но помни: за любовью бегать не надо. Любовь либо приходит сама, либо ее нет.

Я теребила крестик на шее и смотрела в окно. Только дождь. Только вечер. Только мое отражение в темном стекле, которое смотрело на меня и, кажется, совсем меня не знало.

Глава 5

— Думаете, я его ещё когда-нибудь увижу, Петр Сергеевич? — спрашиваю я, облокачиваясь на его стол и гипнотизируя взглядом чашку с остывшим чаем.

Прошло полторы недели. Полторы недели, как я коллекционирую в голове его интонации. Полторы недели, как приказываю себе забыть этого хамоватого типа с его отвратительными манерами и голосом, от которого у меня поджимаются пальцы на ногах.

— Кого? — дядя Петя даже не отрывается от своей газеты. «Вечерний Петербург», криминальная хроника — его любимое чтиво.

— Снежного человека, — говорю я бесцветным голосом. — Спросила, увижу ли я снежного человека.

— А, этого, с широкими плечами? — он хмыкает в усы. — Так он, говорят, в Ленинградской области водится. Под Гатчиной. Тебе туда.

— Забудьте, — я вздыхаю и откидываюсь на спинку скрипучего стула. — Кажется, я окончательно еду крышей.

— Алина, — дядя Петя складывает газету пополам и снимает очки. — Ты с неё съехала примерно в тот момент, когда решила, что парень, который даже имени своего не сказал тебе, — твоя судьба.

— Ура, на этой ноте я и ухожу, — хватаю со стола свою книгу «Психология абьюзивных отношений» — иронично, да?… и направляюсь к выходу.

— Я тоже вообще-то домой собираюсь! — кричит он мне вслед. — Старика подождать не хочешь?

Мы выходим вместе. Я жду, пока он запирает дверь — три оборота ключа, потом проверить ручку, потом ещё один оборот для надёжности, и мы расходимся в разные стороны. Дядя Петя — к метро «Садовая», я — пешком через дворы.

— Где твоя машина? — доносится его голос уже издалека.

— Я пешком! — машу рукой, не оборачиваясь.

— Я же просил так не делать!

— Пока-а-а! — кричу я и ускоряю шаг, представляя, как он качает головой и бормочет что-то про «современную молодёжь».

Просто сегодня утром я проснулась с диким желанием двигаться. Ноги гудели, кровь требовала разгона, и я решила: к чёрту машину. Прогуляюсь. Тем более, Питер в августе — это отдельный вид наркотика. Солнце, блики в каналах, туристы с мороженым и запах кофе из каждой подворотни.

В книжный я так не ходила пешком уже два года. С самой аварии. Только сегодня колено немного заныло. Напомнило о себе.

Дом встречает меня запахом. Знаете, есть такой специфический аромат у квартир, где пьют по-чёрному? Это не просто перегар. Это смесь дешёвого алкоголя, застоявшегося дыма и какой-то безнадёжности. Он въедается в обои, в шторы, в подушку.

Я захожу в гостиную, опустив голову. Краем глаза вижу на журнальном столике початую бутылку водки «Парламент» и гранёный стакан с остатками на дне. Зажимаю покрепче книгу и мысленно рисую картинку: здесь стоит ваза с пионами, на журнальном столике — стопка свежих журналов «Караван историй», в кресле сидит отец с чашкой чая и смотрит новости по НТВ.

Не нужно было останавливаться. Не нужно было закрывать глаза. Но я замерла ровно на минуту, и этой минуты хватило.

Отец резко разворачивает меня к себе. Я даже вскрикнуть не успеваю — только вижу его лицо, искажённое злостью.

— Не надо, — выдавливаю я, пятясь назад. — Отпусти.

Я натыкаюсь на журнальный столик, и бутылка с глухим стуком падает на пол. Разбивается.

Страх — это когда сердце перестаёт биться и превращается в камень где-то в груди. Когда постоянно живешь с этим рваным ритмом внутри.

— Посмотри на меня. На меня я сказал!

Я поднимаю голову. Он смотрит на меня тяжелым взглядом, и в этом взгляде нет ничего, кроме глухой, беспросветной злости. Я замираю, боясь пошевелиться.

— Это ты отняла её у нас, — говорит папа. Тихо. Почти спокойно.

Я прикусываю губу так сильно, что чувствую вкус крови. Рыдание, рвущееся наружу, я давлю где-то в груди, и оно оседает там тяжёлым камнем.

— Я знаю.

Неужели он думает, что я сама не помню об этом каждую секунду?

— Ты была последним лицом, которое она видела. — Он смотрит сквозь меня. — И как ты живешь с этим?…

Темнота внутри меня разрастается. Каждое его слово — кирпичом по голове. Тьма уже заполнила лёгкие, желудок, сейчас полезет в горло.

— Поднимайся.

Он хватает меня за руку и тащит в коридор. Но мы проходим мимо моей комнаты. Мимо… Паника накрывает с головой, когда я понимаю, куда мы идём.

— Пожалуйста, пап, — шепчу я. Рыдаю. Молю. — Пожалуйста, не надо.

Он открывает дверь в дальнюю комнату, куда я не заходила два года. Комната моей сестры.

— Ты виновата, что её здесь нет, — его шёпот обжигает ухо перегаром.

— Пожалуйста, пап, выпусти меня. — Я бьюсь в его руках, как птица. — Пожалуйста!

— Думай о том, что ты наделала.

Он отступает к двери. Слышу щелчок замка.

Я вскакиваю, бросаюсь к двери. Дёргаю ручку. Раз. Два. Три. Заперто.

Чувство вины накрывает бетонной плитой. Я сползаю по двери на пол и вою. Вою, уткнувшись лицом в колени, пока голос не садится, а слёзы не кончаются.

Я сижу в комнате сестры. Впервые за два года.

Здесь всё так же, как в тот день. На стенах — её рисунки. Акварельные домики, котики, принцессы в розовых платьях. На полке — детские книжки с закладками. «Волшебник Изумрудного города», «Приключения Незнайки». На комоде — её любимая игрушка, плюшевый заяц с оторванным ухом, которого она ни за что не хотела выбрасывать. Я сама пришивала это ухо за неделю до того, как всё случилось.

Кристина. Моя маленькая сестренка. Ей было всего семь. Она собиралась пойти в школу, училась читать по слогам, каждое утро бежала ко мне в кровать, чтобы я рассказывала ей сказки перед садиком.

А я уничтожила это. Сама. Своими же руками.

Боже, почему Ты забрал её, а не меня? Я до сих пор жду ответа.

***

Утром меня будит звук возящегося в замке ключа.

Я вздрагиваю и сажусь. В комнате серо, вчерашний вечер кажется страшным сном, пока я не вижу, где нахожусь.

Дверь открывается. Мама. В рабочей форме, с пакетом продуктов.

Трезвая.

— Алина... — её глаза округляются. — Господи, милая!

Она бросает пакет на пол, падает на колени рядом со мной и прижимает к себе. Я рыдаю в её плечо, как маленькая. Она гладит меня по спине, шепчет что-то успокаивающее.

— Что случилось? — она отстраняется, убирает волосы с моего мокрого лица.

— Он запер меня здесь. На всю ночь.

— Что вы тут делаете? — раздается трезвый голос отца из коридора. — Мы же договорились не заходить сюда.

Я вжимаюсь в маму. Сердце снова колотится от страха.

— Саш, какого чёрта? — мама встаёт и идёт к двери. — Ты запер её здесь?!

Я смотрю на них. Отец переводит взгляд с неё на меня. В его глазах — пустота.

— Я не помню этого.

— Потому что был пьян, — говорю я. Тишина повисает в комнате.

Отец прищуривается.