Лисавета Челищева – Кадота: Тысяча и последняя жизнь (страница 2)

Я сажусь на барный стул. Его пальцы слегка сжимают мои запястья — мурашки бегут по рукам.

— Прости. Не хотел тебе хамить сейчас. — Вик прикрывает глаза, будто ругает сам себя. — Блин. Не только сейчас. Вообще не хочу хамить тебе. Язык у меня просто поганый. Понимаешь? Жизнь заставила. — он закусывает губу, выпрямляясь. — Мне… Надо будет привыкнуть держать рот под контролем рядом с тобой. Это займет какое-то время.

Киваю, пряча улыбку. Он сразу замечает её, хмурится.

— Что, как баран выгляжу?

Хмыкаю, мотая головой.

— Нет. Ты очень милый был сейчас.

— …О, Господи. — он запрокидывает голову, будто молит небеса о терпении.

Мой смех — лёгкий, почти неуверенный — слегка растапливает его лёд. Уголки его губ чуть приподнимаются.

Ловлю его руку, чуть сжимаю. Провожу большим пальцем по его костяшкам — шершавым, исцарапанным.

— Дашь посмотреть? — киваю на его нос.

Вик издаёт странный звук — не то смешок, не то стон.

— Нет. И свет не смей включать.

— Почему?

— Я выгляжу сейчас как пёс, угодивший мордой в улей. Нафиг тебе такое зрелище? Хочешь, чтобы разонравился вмиг? — бурчит он, но в глазах — несерьёзность.

— Не разонравишься, не переживай. Просто хочу оценить масштаб ущерба.

— Ну, посмотришь, оценишь. И чё, штраф закатаем Рэду? Это же он меня так украсил. Хотя… — он хмыкает, облокачиваясь о стойку. — Неплохая идея…

Поднимаюсь со стула, оказываюсь вплотную к нему. Дыхание перехватывает, когда мои пальцы скользят по его талии, сминая ткань футболки. Руки сами обвивают его спину, я прижимаюсь — лбом к его груди, а носом к шее.

Ощущаю тепло. Его запах. И у меня наступает мгновенное успокоение.

Боже, я бы всё что угодно отдала… Лишь бы он лёг сейчас со мной рядом. Прижал к себе. Чтобы я закрыла глаза и уснула так — желательно, на целый год.

— …Я не хочу, чтобы наступало утро, — шепчу я невнятно, уткнувшись лицом в его футболку. Пусть не услышит. Пусть подумает на усталость или бред моего кофейного перепоя.

Но Вик услышал.

— …Почему? Ночь так нравится? — его голос сбивается на полуслове, будто он борется между сарказмом и искренним вопросом.

Уже хочу отстраниться, но его рука — твердая, с выступившими венами — прижимает меня крепче. Он чувствует, как я напрягаюсь от неловкости, и со вздохом… кладет мешочек со льдом прямо мне на голову. Его вторая рука обвивает мою талию, запирая в двойных объятиях.

— Вик, убери лед с моей головы! — шиплю, пытаясь выкрутиться. Холодные капли уже стекают за мой воротник.

— Уберу, если согласишься переехать ко мне.

— …Чего? — резко запрокидываю голову, мешочек с грохотом падает на пол. Его лицо так близко — синяки, ссадины, опухший нос. И глаза… Глаза серьезные. Он не шутит.

— Я серьезно, Ди. Нас поселили на окраине технополиса, в глухих тропиках. В доме — десяток комнат, а все вместе — одна большая клетка. Это омерзительно. Раздражает эта пустота. Я себе места не нахожу здесь. Но… если будешь жить ты в одной из этих комнат… Совсем другое дело.

Стою, окаменев. Шок? Да. Но еще — что-то теплое, нелепое, пульсирующее под ребрами.

— …Ну, что скажешь? — шепчет он, и я вижу: сомневается. В глубине души боится моего отказа.

Тянусь к его темным волосам — спутанным, отросшим почти до плеч. Провожу пальцами по ним, будто глажу дикого зверя.

— …Ди, я когда сказал, что похож на опухшего пса, не имел в виду это буквально, — он перехватывает мою руку, переплетая наши пальцы. Его ладонь чуть шершавая, но хватка — нежная. — Успеешь еще погладить. Ну? Подумала уже?

Я киваю. Сдерживаю улыбку так, что щеки болят.

— Да. Я бы хотела… Но разве нам разрешат съехаться?

Вик фыркает, сжимая в кулак край своей футболки на мне — той самой, в которой я зарывалась носом в его подушку, пока его не было.

— Думаешь, у кого-то надо тут разрешение спрашивать? Ты серьезно?

— Мы же тут в гостях у них…

— В гостях? — его смешок резкий, отрезвляет меня. — Ди, в гостях вилкой в зад не тычут, чтобы заставить играть по своим правилам. Из гостей можно уйти в любой момент.

— Думаешь, нас здесь держат в заложниках?

— А ты так не думаешь?

Мои губы сжимаются в плотную линию. Отец. Его лаборатории. Эти стены умного дома, напичканные датчиками слежения…

— Я думаю, что ты прав... Ты всегда прав. Но… просто я буду до последнего отрицать это. Из-за отца. — мой голос предательски срывается. — Я так долго искала его… Когда гончие приехали за моим другом в нашу деревню, я решила обмануть их, чтобы вместо него забрали меня. Думала… что меня отвезут туда, куда забрали отца. Что смогу найти его, а дальше… Будь что будет.

Повисает тишина. Только его дыхание — ровное, горячее — обжигает мою макушку.

— Я понимаю, Ди. Спасибо, что поделилась, — наконец говорит он, проводя рукой по моему предплечью.

Поднимаю глаза. Приподнимаюсь на цыпочках и целую его в щеку — неспешно, стеснительно.

Вик замирает. Кажется, даже перестает дышать на некоторое время.

— С утра тогда сможем заехать за моими вещами? — спрашиваю я, пряча улыбку в его плече.

Он медлит с ответом. Потом — просто кивает.

— Сможем.

За окном уже появляются первые лучи солнца сквозь густой туман. Но мы уже договорились: утро не наступит.

Ветер, теплый и капризный, играет с моими волосами, запуская свои невидимые пальцы в мои непослушные пряди, будто пытаясь удержать меня здесь, в этом мгновении. За окном машины мелькают тропические пейзажи — густой лес, пропитанный влагой и зеленью, лианы, свисающие с древних деревьев, словно застывшие змеи. Солнце пробивается сквозь листву, рисуя на асфальте узоры, и я ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время не ищу в этом пейзаже угрозы.

Вик ведет машину молча, его пальцы уверенно лежат на руле. Отек на его лице немного спал за ночь, наверное, помогли те таблетки, что ему дали его знакомые. По крайней мере, он больше не прячет от меня свое лицо, не отворачивается, когда я смотрю на него.

Вик досыпал эту ночь на диване в гостиной, пока я нежилась в его огромной кровати, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла им. Он даже не обсуждал это, просто сразу завалился на диван, пожелав мне спокойной ночи.

Пока мы едем, я украдкой наблюдаю за ним, делая при этом вид, что разглядываю дорогу. И зачем ему только поменяли его цвет волос… Темный ему совершенно не подходит. А вот рыжий — его. Такой яркий и запоминающийся.

Через полчаса мы уже подъезжаем к моему дому.

И тут я замечаю его.

Роскошный ретро-автомобиль с современной установкой, блестящий, как черная жемчужина, стоит у входа. Вик хмурится, его пальцы сжимают руль чуть сильнее.

— Ди, это не твой, часом?

Я мотаю головой.

Мы выходим из машины, и в этот же момент дверь дома распахивается… Из него вышагивает мой отец.

Сначала я думаю, что мне сейчас серьезно влетит — за то, что не ночевала дома, за то, что стою перед ним с Виком, за то, что осмелилась хоть на мгновение забыть, где нахожусь.

Но происходит нечто неожиданное.

Отец резко дергает рукой, и из дверей дома вылетает Камилла. Его любовница-гуманоидка.

Он грубо тащит ее за руку к машине, не говоря ни слова. Его движения резкие, почти остервенелые. Камилла спотыкается, ее обычно безупречный макияж смазан, волосы растрепаны, и она выглядит… бракованной. Как кукла, которую бросили в грязь.

Отец замечает нас только тогда, когда уже почти дотащил ее к машине. Он останавливается, удивленно моргает, оглядывая меня.

— Привет, пап, — выдыхаю я, не сводя глаз с Камиллы.