Лисавета Челищева – Кадота: Тысяча и последняя жизнь (страница 3)

Она ловит мой взгляд и сужает глаза. В них — яд, ненависть, что-то животное.

Отец невнятно кивает мне, его взгляд скользит по Вику. Потом он грубо запихивает Камиллу в машину и запирает ее. Она не сопротивляется, но ее яростный взгляд, прилипший ко мне через стекло, говорит за нее все.

— Даряна. Нам надо поговорить, — наконец говорит папа, переводя дыхание.

— Что случилось, пап? Что здесь делает она?

— Не здесь, — он впервые неприязненно оглядывает Вика, сужая глаза. — Наедине.

Он указывает мне на дом кивком. И тут Вик перегораживает нам путь. Он встает между мной и отцом, широко расправив плечи, и я даже задерживаю дыхание — от неожиданности, от чего-то теплого, что внезапно разливается в груди.

— Даряна? — сухо произносит отец, и в его голосе — ледяное недоумение.

Вик не шевелится.

— В дом — только со мной. Или разговаривайте здесь, — говорит он.

Отец вскидывает брови.

— Что ж, — он бросает на меня недовольный взгляд, будто я предала его. — Все ясно. Хорошо. Пройдемте все в дом. Здесь чертовски жарко.

И он поворачивается, не дожидаясь ответа, его спину окутывает тень от роскошного автомобиля, в котором сидит его сломанная кукла.

Мы входим в гостиную, и воздух здесь кажется душнее, чем снаружи — пропитанный запахом полированного дерева и чего-то едкого, будто кто-то недавно тушил здесь сигару.

Отец опускается в кресло, обитое темно-коричневой кожей, я сажусь на диван, а Вик плюхается рядом, намеренно развалившись, будто бросая вызов самому пространству.

Отец начинает первым, его голос ровный, но в нем — усталость:

— В общем, я не уследил за Камиллой сегодня утром. Она выпила слишком много в джаз-клубе вчера.

Я растерянно моргаю.

— Я не знала, что они тоже могут… пьянеть.

Отец вздыхает, проводя рукой по лицу, и вдруг кажется, что он состарился за считаные секунды.

— Могут. Гуманоиды технополиса вообще умеют делать все, что умеют люди. Иногда даже лучше. И это… пугает порой. — он замолкает, его пальцы сжимают подлокотники. — Единственное, чего они не умеют — это сострадать по-настоящему. И, конечно, любить. Потому что любовь и сострадание — из одного корня. Если гуманоид проявляет сострадание, не верьте — он просто искусно врет. Для своих же целей.

Вик молча слушает, его брови чуть сдвигаются, но в глазах — не удивление, а понимание.

— Тогда зачем тебе эта Камилла, если в ней нет ничего настоящего? — спрашиваю я, и мой голос звучит тише, чем хотелось бы.

Отец вздыхает, пожимая плечами.

— Знаешь… Иногда я рад самообманываться.

— …А что она делала в моем доме?

Отец медленно поворачивает голову, кивая.

— Примчалась сюда, чтобы выместить злобу, что скопилась в ее биосе. На тебя. Алкоголь ее подхлестнул. — он говорит это мне так, будто это что-то пустяковое. — Хорошо, что тебя не было дома.

Вик резко подается вперед.

— И что Вы собираетесь делать с этой проблемой?

Отец сужает глаза.

— Это не ваше дело, молодой человек.

— Это? Это самое мое дело, пожилой человек. — Вик огрызается, скрещивая руки. — Думаю, сейчас самое время сказать твоему отцу о нашем решении. Да, Ди?

Он бросает на меня взгляд, кивает на стол — пора сказать о переезде.

Я кашляю, сжимая пальцы.

— Пап… я подумала, что будет лучше, если я перееду к Вику. У него просторный дом, и… — мой взгляд скользит к парню, — прости, но только с ним я чувствую себя в полной безопасности. А тут я совсем одна... В огромном доме, на задворках Края. Разве так поступают с единственной дочерью?

Вик приподнимает подбородок, молча подтверждая мои слова.

Отец медленно выдыхает, его пальцы складываются в замок на коленке.

— Я услышал тебя, Дар. — он медленно поднимается с кресла, его пальцы постукивают по бедру. — Вы… не против, если я закурю?

— Мы против.

Вик отвечает прежде, чем успеваю я.

Я же продолжаю молчать, чувствуя, как напряжение в комнате сгущается. Отец задерживает взгляд на мне, будто ища подтверждения, а затем с легкой усмешкой достает из внутреннего кармана пиджака тонкую сигару.

— Хорошо. Тогда позвольте использовать эко вариант. Эти сигары из переработанных водорослей и органического какао-воска. Без никотина, без вреда. Экологично и… безвредно для окружающих.

Вик молчит, его взгляд скользит по отцу с холодной оценкой.

— Мы не против, пап. Закури, если хочешь.

Отец кивает, подносит к губам сигару, и тонкий дымок начинает виться в воздухе, смешиваясь с запахом дерева. Он проходит вдоль дивана, раскуривая ее медленно, задумчиво.

— Прости, Дарян, — говорит он наконец, и его голос звучит неожиданно мягко. — Пришлось поселить тебя сюда, как остальных из лагерей. Так надо было. — дым клубится вокруг его лица, скрывая выражение. — Я думал, здесь ты будешь в безопасности. Подальше от любопытных глаз и тех, кто может узнать тебя. Как ты уже выяснила… таких тут немало.

Вик вдруг решает перебить:

— Почему они узнают нас? Не верю, что люди из лагерей — такие уж экзотические зверюшки здесь.

Отец задерживает взгляд на нем, затем медленно кивает, но решает промолчать.

— …Пап, а ты знал насчет биоса Яна? Знал, что он ненавидел меня еще в лагере ИСА?

Отец замирает. Дым стелется между нами, как завеса.

— Нет. Я не знал, чей это мозг, до последнего. Биос — самая дорогая и редкая пересадка для гуманоидов. Не говоря о том, что и операция сложнейшая. Я узнал, что оперируемый из твоего лагеря, уже после операции. — он делает паузу, его глаза темнеют. — Стал просматривать архивные записи с ним, те, что связаны с тобой. Но увидел только эпизод с его изгнанием… Его изгнали из-за тебя?

Я мотаю головой.

— Первый раз — да. Но тогда я попросила не выгонять его. А за что его изгнали во второй раз… я не знаю.

Отец медленно кивает, его пальцы аккуратно тушат недокуренную сигару, убирая ее в футляр.

— Я увезу Камиллу из технополиса сегодня. Она будет жить на моих кофейных плантациях. В тропиках. На другом конце от технополиса. Тебе не о чем будет волноваться.

Вик хмыкает. Отец поворачивается к нему, брови чуть приподняты.

— Вы явно что-то хотите сказать?

Вик пожимает плечами, откидываясь на спинку дивана.

— Да так. Просто если ваша кукла каким-то чудом сбежит с тех плантаций и приблизится к Ди снова… боюсь, потом вам придется собирать ее обратно по кусочкам и органам. Так что следите за ней хорошо.

— …Это угроза?

— Она самая.

Отец задерживает долгий взгляд на нем, затем вдруг… кивает, будто сам себе.

— Хорошо. Я даже рад вашей угрозе. Это… хорошо.

Мои пальцы нащупывают в кармане золотую подвеску — подарок отца. Сжимаю ее в кулаке, чувствуя холод металла.