Лисавета Челищева – Кадота: Контроллеры реальности (страница 8)

— Вы давно работаете в башне? — спрашиваю я, чтобы нарушить тишину.

— Достаточно, — отвечает он после короткой паузы.

— И чем именно Вы занимаетесь? Нейропсихология — понятие широкое.

Он поправляет очки — тонкие, круглые, которые сидят на его лице так естественно, будто выросли там.

— Если вкратце, я изучаю людей, которые перестали быть собой. Таких в Ведасграде много. И с каждым месяцем всё больше. Официальная версия Вам известна, я полагаю — заражение, которое пришло с той стороны барьера. Те, кто явился оттуда, принесли с собой болезнь, и теперь она расползается, как гниль по яблоку. Правительство борется с этим как умеет: ночные облавы СОФ, аппараты богоборцев на каждом углу, принудительное лечение для тех, у кого сканеры зафиксировали отклонения.

Мы сворачиваем в боковой коридор, который я не заметила бы, если бы не шла за ним. Освещение здесь приглушённое, стены обиты тканью цвета слоновой кости, и шаги тонут в толстом ковре. На стенах — гравюры, старые, в тонких рамках, с изображениями садов и парков, каких в Ведасграде точно нет.

— А Вы сами верите в эту версию? — спрашиваю я. — Что болезнь пришла извне?

Элмис смотрит на меня поверх очков, и в его взгляде мелькает лёгкая, едва заметная усмешка.

— Моя работа — не ставить под вопрос общепринятую правду, Даряна. Моя работа — смотреть на результаты. А результаты таковы: люди действительно меняются от взаимодействия с теми, кто приходит из-за забора. Они становятся замкнутыми, агрессивными, теряют связь с реальностью. Аппараты СОФ действительно фиксируют у них аномальную активность. Лечение, которое им назначают, — оно помогает. Иногда. Но помогает ли оно потому, что болезнь настоящая, или потому, что лечение просто подавляет любые отклонения, даже здоровые — я не могу сказать с уверенностью. И никто не может. Слишком много переменных, слишком мало данных, — ученый понижает голос, заостряя внимание на моем лице, — слишком много тех, кому выгодно, чтобы мы не задавали лишних вопросов.

Мы поворачиваем за угол, и коридор расширяется. В конце, за стеклянной дверью, я вижу зелень — настоящую, живую, как на острове.

— А какие самые опасные случаи у Вас были в практике? — спрашиваю я. — Самые страшные болезни психики?

Элмис замедляет шаг. Его лицо остаётся спокойным, но я замечаю, что между бровей появляется складка.

— Знаете, самые страшные — это не те, кто бросается на людей с криками. Таких легко заметить, их быстро изолируют. Опасны те, кто остаётся тихим. Кто улыбается, кивает, проходит проверки с зелёным сигналом. А внутри у них уже давно нет ничего, кроме дыры, которая начинает заполнять пространство вокруг.

— И много таких?

Мужчина вздыхает, качая головой.

— Нет. Я стал свидетелем лишь одного, но запомнил его на многие годы Был один мужчина. Инженер, работал в системе водоснабжения. Ответственный, тихий, никогда даже не повышал голоса. Его жена умерла за год до того, как я с ним познакомился. Рак. Быстро, мучительно, оставив после себя двух детей и мужа, который не знал, что делать с горем. Он не пил, не буйствовал, не жаловался. Он просто перестал спать. Не мог заснуть — каждую ночь лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок. Месяц, два, три.

— И что с ним стало?

— Он начал слышать голоса. Не те, которые приказывают убивать или причинять боль. Голоса, которые говорили ему, что он недостаточно хороший отец, что дети его боятся, что они тайком шепчутся о том, как им было бы лучше без него. Он не проверял эти слова, не искал подтверждений. Он просто принял их как истину, потому что внутри него уже не осталось сил сомневаться.

Элмис останавливается, смотрит на гравюру на стене — сад с фонтаном, девушка в длинном платье.

— Однажды ночью он встал, собрал рюкзак, положил туда паспорт, немного денег, фотографию жены. Вышел из дома. Дети спали, он не стал их будить. Просто ушёл. Через три дня его нашли в старом тоннеле метро, в заброшенной ветке, которая не работает уже лет двадцать. Он сидел в темноте, обняв рюкзак, и смотрел в одну точку. На вопросы не отвечал, на прикосновения не реагировал. Просто сидел и ждал.

— Чего?

— Он не сказал. Может, смерти. Может, ответа. Я работал с ним почти год. Постепенно он начал разговаривать, потом — выходить на улицу, потом — даже устроился на прежнюю работу. Внешне он восстановился полностью. Но я знал, что внутри у него всё ещё был тот темный тоннель, в котором он сидит в темноте и ждёт.

Я молчу. Мысль о том, что тишина и вежливость могут быть маской, скрывающей бездну, оседает в голове тяжело.

— А что с детьми? — спрашиваю я. — Они сейчас с ним?

— Нет, — Элмис поправляет воротник водолазки. — Государство посчитало, что он представляет потенциальную угрозу. Детей отдали в интернат. Он навещает их раз в месяц. Они его не боятся. Они вообще пока ничего не боятся.

— Это ужасно..

— Да, — соглашается Элмис. — Но это реальность. Аппараты СОФ не видят разницы между тем, кто ломается от горя, и тем, кто ломается от заразы. Они видят только аномалию. В этом и есть главная опасность.

Мы доходим до стеклянной двери. Элмис открывает её, пропуская меня вперёд. Тепло обволакивает лицо влажными парами. Я делаю шаг и оказываюсь внутри стеклянного купола, под которым растут настоящие деревья, цветы, папоротники. Пахнет землёй и листьями — так, как пахло в лесу сразу после дождя, когда я была в лагере и ещё не знала, что такое запах химии, перебивающей другую химию.

— Здесь хорошо, — говорю я, оглядываясь. — Настоящий свежий воздух.

— Вам так кажется, — отвечает Элмис, закрывая за нами дверь. — Вентиляция фильтрует, увлажняет, добавляет необходимые минералы. Настоящего воздуха здесь нет. Его вообще нет в башне.

Я провожу рукой по листу папоротника — он шершавый, настоящий, не пластиковый.

— Удивительно Я выросла в пустыне, рядом с оазисом, и там после дождя пахло точно так же. Как можно так точно подделать запах?

— Так запрограммировано, — Элмис снимает очки, протирает их шелковым платком из кармана пальто. — Каждый компонент запаха — отдельная формула. Синтез органических соединений, подобранный так, чтобы вызывать ассоциацию с природой. Но это не природа. Это её хороший портрет.

— А Вы знаете, как пахнет свежий воздух? — спрашиваю я, поворачиваясь к нему. Какой глупый вопрос. Каждый человек бывал на воздухе. Зачем спросила?

Он молчит секунду. Надевает очки обратно.

— Не знаю.

— Как? Тогда почему Вы сказали про свежий воздух? Когда мы вошли в сад. Вы сказали: «Вам так кажется». Но Вы же не можете знать, кажется мне или нет, потому что сами никогда не чувствовали настоящего.

Элмис смотрит на меня — долго, пристально.

— Я должен был проверить, можете ли вы применять собственное восприятие поверх того, что Вам говорят. В башне большинство людей уже потеряли эту способность. Им говорят, что воздух чистый — они верят. Им говорят, что заражённые опасны — они кивают. Им говорят, что аппараты СОФ спасают жизни — и они проходят через турникеты без вопросов. Я хотел посмотреть, какая Вы.

— Мне теперь всегда ожидать проверки от Вас?

— Возможно.

Он чуть склоняет голову — в этом жесте есть что-то старомодное.

— Простите за эту проверку. Я не хотел Вас смутить. Это моя работа.

— Значит, Вы теперь мой надзиратель?

— Нет, — он качает головой, поправляет воротник белой водолазки, выглядывающей из-под пальто. — Думайте обо мне как о возможно, «друг» — это слишком рано. Но вы можете считать меня своим проводником в парапсихологию. Тем, кто позаботится о Вас.

— Приятно знать, что кто-то будет за мной следить. — с легкой иронией вздохнула я.

— Вы меня не так поняли. Скорее, Вам будет казаться, что это Вы следите за мной.

Я усмехаюсь.

— Посмотрим.

— Мне тоже интересно посмотреть, как это будет происходить.

Мужчина мягко улыбается.

— Договорились, — говорю я.

Элмис провожает меня до моих апартаментов. Мы идём через главный холл — высокие колонны, мраморный пол, огромная люстра под потолком. В этом крыле тихо, только наши шаги отдаются эхом.

Я замечаю её первой — фигуру в дальнем конце холла. Высокая, прямая, в строгом костюме. Женщина идёт, погружённая в бумаги, не поднимая головы. Я узнаю её по белым волосам в пучке и по походке — чеканной, будто каждое движение выверено хронометром.

Ода Гербель.

Я спешно хватаю Элмиса за рукав и утягиваю за ближайшую колонну. Он не сопротивляется, только удивленно смотрит на меня, но я уже прижалась спиной к мрамору и замерла.

— Даряна, что случилось? — шепчет он.

— Там Ода Гербель.

— Вы её знаете?

— С первого инструктажа. Она меня на дух не переносит. А я — её.

— Позвольте узнать, чем она Вам так не угодила?

— Всем. Голосом, взглядом, тем, как она поправляет очки, когда делает замечание. А их она делает очень много. Она придирается к каждой мелочи. Не хочу лишний раз с ней пересекаться.

Женщина проходит мимо. Я слышу её шаги — каблуки отбивают дробь по мрамору. Она не останавливается.

Выдыхаю. Отклеиваюсь от колонны.

— У Вас быстрая реакция. Это даже хорошо, что мы успели спрятаться, — говорит Элмис, выглядывая из-за укрытия. — Если мадам Гербель нас заметила бы в такой час и наедине, у неё, конечно же, были бы вопросы.