Лисавета Челищева – Кадота: Контроллеры реальности (страница 3)
Отправляю.
Убираю телефон глубоко в карман, чтобы не доставать каждые пять минут. Иду переодеваться — раздевалки в конце зала, за зеркальной стеной. Надо размяться, пока тело не забыло, как это делается. А то неделя без нормального движения, и вот уже чувствую, как затекает спина от этих бесконечных лекций.
***
ДИ
***
Ночь не хотела отпускать этот город. Стеклянные громады Ведасграда утопали в лиловом мареве искусственного освещения, переливаясь сотнями оттенков — от холодного синего до приторно-розового, будто кто-то бесконечно настраивал частоту, но никак не мог найти нужную. На тридцать седьмом этаже, где располагалась квартира мамы, звуки приглушались, превращаясь в ровный монотонный гул — дыхание металлического легкого сорокамиллионного города.
Я стояла у панорамного стекла, прижавшись лбом к прохладной поверхности. Моё дыхание оставляло на стекле крошечные облачка, которые тут же исчезали. За моей спиной, в глубине квартиры, в своей комнате спала мама. Раз в неделю я её видела. Раз в неделю мне разрешали вернуться в мир, который у меня был ещё до технополиса, до острова. В этом мире была любящая мама, которая всегда поддержит и успокоит.
Но сегодня я чувствовала себя неспокойно. На душе была тяжесть, спать я не смогла, и пришлось заняться тем, что мне удавалось всё хуже в последнее время — вспоминать прошлое. Обычно, когда я это делаю, я понимаю, что многое уже подзабылось, а местами тоска сжимает грудь так сильно, что становится трудно дышать. Сегодня тоска пришла не из-за мамы и не по отцу — его профиль я вижу теперь лишь на экранах новостных сводок, где показывают, как восстанавливают технополис Край по кусочкам после пожара и бунта машин. Не по Зете, которую я покинула так давно, что она уже кажется не воспоминанием, а чужим сном, который кто-то рассказал мне однажды.
Сегодня я скучала по острову.
Эта мысль пришла совсем неожиданно, и я даже замерла, перестав дышать, и только когда лёгкие начали противно саднить от нехватки кислорода, выдохнула — медленно, с тяжестью, будто выпускала из себя что-то чужеродное, не имеющее права находиться в моей груди. Но оно не ушло. Оно осталось там, свернувшись где-то под рёбрами, и я поняла, что это чувство никуда не денется, сколько бы я ни прижималась лбом к холодному стеклу.
Где-то там, за тысячи километров от этих тёмных улиц, искусственных парков и голографических вывесок, за штормовым океаном и скалистыми перевалами, за бесконечными джунглями, полями и болотами, был остров. И он, оказывается, успел врасти в меня, как корни дикого винограда в каменную стену, впитался в поры, смешался с кровью, осел на дне лёгких, и теперь каждый выдох выходил с едва уловимым привкусом хвойных лесов и костра.
Я провела ладонью по стеклу. По ту сторону отражалось моё лицо — русые волосы уже отросли, глаза — большие, с настороженным прищуром, который не исчезал даже здесь, в безопасности, потому что научиться не ждать удара со спины оказалось сложнее, чем научиться его отражать.
Мне стало страшно — не от того, что впереди, а от того, что позади. Остров должен был остаться там, в прошлом, среди обломков технополиса и криков, которые я никогда не смогу забыть. Но он не остался. Он перебрался на материк вместе со мной, и теперь в каждом дуновении ветра из приоткрытого окна я улавливала влажный душный воздух тропического леса перед рассветом, а в каждой паузе между звуками в ушах появлялся тот самый стрекот цикад, от которого я сходила с ума первые месяцы в лагере. Теперь я ловила его отсутствие, как наркоман, который забыл, где спрятал последнюю дозу.
Где этот стрекот по ночам? Где птицы, чьи истошные крики пронзали ночь, предупреждая об опасности или просто приветствуя новый день? Где утренняя свежесть, холодок по коже, перенасыщение воздуха соцветиями в тропиках, шум листвы на ветру и журчание реки? Здесь не было ничего из этого. Этот мир был абсолютно другим, и именно поэтому жизнь на острове казалась мне какой-то прошлой жизнью — слишком уж большой контраст вышел между прошлым и настоящим, чтобы не потерять рассудок. Зато здесь, в маминой квартире, у меня хотя бы появлялась эта возможность — окунуться в прошлое.
— Ди? Не спишь?
Голос мамы за спиной был мягким, чуть сонным. Я обернулась. Она стояла в дверях комнаты в длинном халате, волосы распущены, смотрела с беспокойством.
— Не могу уснуть, — ответила я.
— Я тоже. Пойдём чаю выпьем.
На кухне горел тусклый жёлтоватый свет. Мама включила чайник, достала чашки. Я забралась на стул с ногами, обхватила себя руками за коленки. Мама заметила мое задумчивое состояние, но ничего не сказала, просто поставила передо мной кружку.
— Ты как будто не здесь, — вздохнула она, садясь напротив.
— Я думаю.
— О чём?
Чайник закипел, щёлкнул, отключился. Мама заварила чай — листовой, настоящий, не из пакетиков, она всегда его доставала, хотя в магазине такого не было. Наверное, опять дедушка постарался.
— Я думаю об острове, мам.
— Понятно.
Она не давила с расспросами, просто сидела напротив, грела ладони о кружку. На её пальцах — въевшаяся в кожу краска, синяя, жёлтая, чуть зелёная. Она стала художницей здесь, но об этом никто не знает. Дедушка Богдан просил не рассказывать — нецифровое искусство в городе запрещено. Мама рисует по ночам, превратив просторную ванную в мастерскую. Я иногда просыпаюсь ночью и знаю, что она там, творит за закрытой дверью, пока весь город спит.
— Ты никогда не рассказывала, — начала я, делая осторожный глоток, — как вы с папой оказались в Зете.
Мама посмотрела на меня поверх кружки, долго, пристально, потом вздохнула. Я заметила, как напряглись её плечи.
— Я вообще-то первая хотела задать тему. Хотела расспросить тебя о другом, Дарян. О тебе. О твоем парне.
— А что о нём?
— Ну Ты совсем не рассказываешь мне о нем. Как вы познакомились, как сблизились. Я бы хотела знать все. Знаю, что это невозможно. Но я просто хочу наверстать все то время, что у нас отняли. Понимаешь?
Я отвела взгляд к окну, за которым всё так же переливались огни Ведасграда. Вдалеке, где-то на уровне горизонта, мигала красная точка — может, дрон, может, сигнальная вышка.
— У нас с Виком очень сложная история, — говорю я, отводя взгляд к окну.
Мама молчит, ждёт продолжения. Но я молчу.
— В каком смысле сложная?
— В том смысле, что — я замолкаю, потому что не знаю, с чего начать. Если начать с самого начала, придётся рассказывать про лагерь, про тренировочное поле, про его издевательства и тот ужас, что я тщетно пытаюсь забыть и не сопоставлять с ним. Этого я не хочу вспоминать. Не сейчас. Не с мамой.
— Мы не сразу стали тем, чем стали, — говорю я вместо этого. — Сначала Вик меня ненавидел. Или делал вид, что ненавидит. Я до сих пор не уверена.
— А ты?
— Я боялась его. Первое время. Он был жестоким, мам. Не со мной одной — со всеми. У него была репутация.
— Но ты не поэтому его полюбила, — говорит она. Не спрашивает — утверждает.
— Нет. Я полюбила его совсем за другое. Иногда мне кажется, что тот Вик и мой — это два разных человека.
— Ты его настолько изменила?
— Мне кажется, он всегда был таким. Просто прятал себя ото всех, чтобы выжить.
Мама чуть наклоняет голову с улыбкой. Ей правда интересно. Меня это радует и я решаю продолжить погружение в прошлое.
— Однажды мы шли через лес, — вспоминаю я. — Я тогда ещё не умела многого не умела. Вик тащил меня за собой, ругался, говорил, что я обуза. Но не отпускал. А потом мы наткнулись на бездумцев. Их было много. И он Вик заслонил меня собой. У него не было оружия, мам. Только перочинный ножик. Он мог погибнуть. Знал это. Но не отступил.
— Что случилось потом? Вы не пострадали?
— Нет. Нам повезло. Мы убежали. Но я запомнила, как он стоял между мной и ними. Встал и даже не моргнул.
Я делаю паузу, потому что в горле встаёт ком.
— Знаешь, мам, он не умеет говорить красиво. Не умеет обещать то, чего не может дать. Но дает всегда больше, чем я могу себе представить. И он всегда рядом Даже когда я злюсь и говорю, чтобы он ушёл. Даже когда я делаю вид, что мне не нужна его помощь. Он остаётся. За это я и полюбила его.
— Это редкость, — тихо говорит мама.
Я киваю, потому что не знаю, что ответить. Она права.
— С ним я не боюсь, — говорю я, и это звучит глупо, слишком просто для всего, что мы пережили. — Даже когда страшно. И если бы не Вик Я бы с тобой сейчас здесь не разговаривала.
Мама смотрит на меня долго, так долго, что я начинаю чувствовать себя ребёнком, который только что признался в чём-то очень важном.
— Я хотела бы с ним познакомиться. Очень.
— Хорошо. Я скажу ему.
Мама улыбается — чуть заметно, одними уголками губ.
— Тогда зови его на ужин. Когда будешь готова.
— Спасибо, мам.
Мама молчит. Потом протягивает руку через стол и накрывает мою ладонь своей. В её глазах появляется печальный оттенок и я понимаю, что сейчас её очередь делиться прошлым.
— Знаешь, Зета была не просто деревней, — тихо начала она. — Там было кое-что. Я должна тебе рассказать. Про место, про людей, про
Телефон завибрировал, и я вздрогнула — не от испуга, а от того, что звук разорвал тишину слишком резко. На экране высветилось сообщение от Мии.
Я быстро напечатала:
Через секунду пришел ответ: