Лисавета Челищева – Кадота: Контроллеры реальности (страница 4)
Я улыбнулась, сама не замечая этого, и спрятала телефон в карман.
— Кто там? — полюбопытствовала мама.
— Мия. Моя подруга.
Мама допила чай, поднялась из-за стола, поправила халат.
— Я хотела ещё побеседовать с тобой но уже слишком поздно. Давай завтра? Или когда в следующий раз приедешь.
— Давай.
Я встала и обняла её. Мама пахла масляными красками и чем-то сладким — может, ванилью, может, тем особенным запахом, который я помнила ещё с детства и который не могла описать словами. Я долго прижимала её к себе, и чувствовала, как её ладонь гладит меня по спине.
— Я не верю, что мы наконец-то вместе, — прошептала я ей в плечо. — Это точно не сон, мам?
— Нет. Мы точно не спим Наконец-то. Мы правда вместе, — ответила она, перебирая мои пряди. — И никогда больше не расстанемся.
Мы разошлись по спальням. Я легла, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок — белый, безупречный, без трещин, без пятен, без истории. Совсем не такой, как тот, что я видела, лёжа на спине в хижине файтеров, когда над головой проносились тучи, а дождь барабанил по тонкой крыше, и где-то рядом кто-то тяжело дышал во сне, и это было так давно. И так прекрасно.
Я закрыла глаза. И перед ними не было ни тьмы, ни покоя, ни обещанного отдыха — только стрекот цикад в ушах, который я когда-то ненавидела, а теперь боялась забыть, и далёкий крик ночной птицы, слышавшей то, чего никогда не услышат люди в стеклянных башнях.
Я провалилась в сон, но он был неглубоким, и легко разбился о реальность, когда в тишине квартиры раздался знакомый писк. Кофемашина. Мама встала — значит, вдохновение нахлынуло, значит, она засядет в ванной до утра, а потом будет спать полдня, отсыпаясь после ночи, проведённой с кистями и красками.
Я посмотрела на часы — половина третьего. Глубокая ночь. Город за окном замер, только редкие огни мигали где-то внизу, как сигналы потерянного корабля.
Стало душно. Я подошла к окну, упёрлась ладонями в подоконник, посмотрела вниз — на бесконечный муравейник, который назывался Ведасградом, на переливающиеся вывески, на тёмные провалы улиц, где сейчас, возможно, бродили те, кого должна отлавливать служба очищения фонда.
Я стояла так несколько минут, потом развернулась и босиком, в лёгкой майке, прошла в ванную. Брызгаю в лицо холодной водой — надеюсь, смоет эту тяжесть, что свернулась узлом в животе. Не смывает. Вода стекает по подбородку, груди, и я смотрю на капли, как заворожённая, потому что смотреть на себя в зеркало почему-то не хочется.
Возвращаюсь в комнату, беру телефон. Набираю сообщение Вику:
Смотрю на экран. Сообщение доставлено, но не прочитано. Наверное, спит. Откладываю телефон, закрываю глаза. Через несколько минут телефон вибрирует — входящее.
Приподнимаюсь на локтях. Он прислал фото.
С улыбкой и замиранием сердца, открываю его.
Зал полутемный, пустой, только свет от фонарей пробивается сквозь высокие окна. Вик стоит перед зеркалом, в чёрной майке, кожа на руках поблескивает от пота. Я приближаю картинку, рассматриваю — пресс угадывается под тканью, мышцы рук напряжены, как будто он только что закончил подход. Сглатываю. Он знает, что я смотрю и что чувствую сейчас. Вот же.
Я улыбаюсь — глупо, по-детски, лёжа в темноте и глядя в светящийся экран. Сообщение от Вика, очередное. Не читаю, сразу открываю.
Фото загружается медленно — связь в башне всегда с задержкой, слишком много помех от всего этого стекла и бетона. Картинка проступает кусками: сначала пятно серого, потом край зеркала, потом мокрая плитка на стене.
И когда изображение проявляется целиком, я понимаю, что он в душевой.
Он стоит перед зеркалом вполоборота, и на нём только полотенце — низко на бёдрах, так низко, что я вижу линию паха, выступающие кости таза, ту самую V-образную впадину, которая сводит меня с ума по утрам, когда он потягивается в постели. Полотенце держится на честном слове и узле, который вот-вот развяжется. Складка ткани падает как раз туда, куда не нужно, если хочешь сохранить приличия. Но он не хочет. Он хочет, чтобы я смотрела.
Волосы мокрые, тёмные у корней, падают на его лоб тяжёлыми прядями. Капли стекают по шее, собираются в ямочке над ключицей, потом срываются вниз, по груди, по прессу — я вижу каждую, потому что на фото высокое разрешение, и он знает, что я буду разглядывать.
На зеркале разводы — капли воды, которые не стёрли. Лампы над раковиной дают тусклый свет, но в душевой темно, только этот свет выхватывает его силуэт из полумрака. Он смотрит в объектив — не в зеркало, а в камеру, на меня — и в его глазах ухмылка.
Фото занимает весь экран. Я смотрю на его руки — одна держит телефон, другая висит вдоль тела, пальцы расслаблены. На бёдрах — полотенце. Я думаю: если он сделает вдох, оно упадёт.
В голове пустота. Ни одной мысли. Как долго я уже пялюсь в экран?
Я не моргаю. Глаза щиплет. Телефон становится горячим в руке. Или это мои пальцы нагрели стекло. Не знаю. Отбрасываю его на кровать. Жар разливается по щекам, по шее, ниже, туда.
— Дурак, — шепчу я в тишину.
И улыбаюсь.
От него приходит плачущий смайлик. Я смеюсь — тихо, чтобы не мешать маме.
Лежу на спине, глядя в серый от уличного света потолок, и чувствую, как внутри нарастает это дурацкое, детское волнение — такое, будто мы только начинаем общаться. Но он уже видел меня голой. Он уже знает каждую родинку, каждый шрам, каждую точку на моём теле, от которой я начинаю дышать чаще. И всё равно я нервничаю. Почему?
Кусаю губу сильнее. Смотрю на телефон, на его сообщение, на этот плачущий смайлик, который должен означать досаду, но на самом деле означает: «Давай, не тяни». И я знаю, что он сейчас тоже смотрит в экран, лежит в своих апартаментах и ждёт. И от этого знания внутри всё сжимается, а потом отпускает с таким рывком, что я встаю с кровати, даже не успев подумать.
Простыня сбивается у ног, я путаюсь в ней на секунду, вырываюсь и иду в ванную, потому что в спальне нет зеркала, а мне нужно увидеть себя — не для того, чтобы понравиться себе, а чтобы понять, какой меня увидит он.
Пол в ванной холодный, я зажигаю свет — лампы над зеркалом вспыхивают белым, выхватывают из темноты моё лицо: растрёпанные волосы, прикушенные губы, след от подушки на щеке, который всё ещё розовеет. Я смотрю на себя и думаю, что выгляжу усталой, что под глазами залегли тени, что волосы торчат в разные стороны. Сонная неряха какая-то.
Расчёсываю пряди пальцами. Провожу от корней до концов, распутываю колтуны, заправляю за уши, потом вытаскиваю обратно — так лучше, когда они падают на лицо и плечи, скрывают ключицы.
Поправляю майку. Она старая, серая, с растянутым воротом, который сползает с плеча, стоит мне чуть шевельнуться.
Майка мне велика. Она доходит почти до середины бедра и сидит мешком. Я задираю край пальцами, подворачиваю внутрь, чтобы она сидела короче, открывала живот.
Встаю на носочки — так ноги кажутся длиннее, а бёдра — острее. Втягиваю живот, задерживаю дыхание, смотрю на себя в зеркало: на полоску кожи между краем майки и линией трусиков, на тени, которые падают от рёбер, на впадину внизу живота, которую я обычно прячу, потому что считаю её некрасивой, но сейчас, в этом свете, она выглядит почти как на картинках.
Поднимаю телефон. Навожу на себя, держу на вытянутой руке, чуть сверху — так, чтобы в кадр попали ключицы, плечо и живот. Не улыбаюсь. Смотрю в объектив так, как смотрела бы на него — пристально, серьёзно.
Нажимаю кнопку. Фото щёлкает, и я замираю — боюсь смотреть, что получилось. Потом всё-таки смотрю.
Волосы падают на лицо, один глаз почти закрыт прядью. Губы сжаты. Майка сползла с плеча, открывая родинку, которую он когда-то поцеловал и сказал, что она похожа на маленького жука.
Я не знаю, красиво это или нет. Но это — я. Такая, какая есть сейчас, в четыре утра, после бессонной ночи, с растрёпанными волосами и прикушенными губами.
Отправляю.
Телефон падает на кровать, я сажусь рядом. Одергиваю себя не кусать губы. Начинаю кусать щеки.
Благо ответ от него приходит мгновенно.
Я подавляю ухмылку.
Пальцы застывают над экраном. В груди становится тепло от этих слов, от того, как он их написал, коротко и без объяснений.