Лисавета Челищева – Кадота: Контроллеры реальности (страница 5)
Я улыбаюсь, откидываясь на спину.
Через несколько секунд экран загорается снова. Сообщение он него:
Смотрю на экран. Сообщение доставлено. Но не прочитано. Жду минуту, две. Телефон молчит. Глаза уже слипаются.
Закрываю глаза. Думаю о нём. О том, как он смотрит на моё фото сейчас — в своей комнате, в темноте, с телефоном в руке. Улыбается, наверное. Или нет. Может, просто смотрит — пристально, серьёзно, как тогда, на острове, когда думал, что я сплю.
Просыпаюсь от того, что телефон жжёт ладонь. Глубокая ночь — за окном всё так же чернота и редкие огни. Экран светится в темноте: сообщение, которое я отправила, до сих пор не прочитано. Прошёл час. Или больше. Я смотрю на время — половина пятого.
Набираю его номер. Длинные гудки, один, второй, третий. Потом — писк.
— Да? Говорите.
Голос женский, бодрый — режет слух.
— Что-то срочное? — спрашивает девушка на том конце.
Я молчу. Пытаюсь выдохнуть, но воздух застревает в горле. Кто эта девушка? И почему она взяла телефон Вика???
ОТ АВТОРА: Друзья, у меня есть Telegram-канал!
Там публикую всё, чего нет в книгах: визуалы героев и сцен, трейлер и саундтреки к серии.
Присоединяйтесь, буду рада видеть вас в своём тёплом уголке!
https://t.me/lisaveta_writer
Ночной звонок
— Алло? Вы будете говорить? — голос бодрый, с лёгким раздражением, будто я отвлекла её от важного дела.
Я молчу несколько секунд. Слова цепляются друг за друга, пока я пытаюсь их вытолкнуть.
— Кто это? — холодно спрашиваю я. — Почему Вы взяли телефон Вика?
Пауза. Она не отвечает. Потом — короткие гудки. Незнакомка бросила трубку.
Я смотрю на экран. Связь оборвана. Нажимаю вызов снова — длинные гудки, один, второй, третий. Тишина. Автоответчик: «Абонент недоступен».
Я встаю. Натягиваю джинсы, футболку, кидаю в рюкзак телефон, зарядку, браслет. Прохожу на кухню — мама стоит у раковины, полотенце в руках, оттирает краску с пальцев. Увидев меня, она поднимает брови.
— Уже встала? Дарян, ты куда? — спрашивает, и в её голосе — не удивление, а скорее усталое принятие того, что её дочь никогда не сидит на месте.
— Мам, мне надо в башню.
— Сейчас? Ночь же ещё.
— Там дела срочные.
Она не спрашивает какие. Просто тоскливо смотрит на меня.
— Позвони, когда доедешь, ладно?
— Хорошо, мам.
— Дарян — она делает паузу, поправляет ворот халата. — Я тебя люблю. Береги себя.
— И я тебя люблю.
Обнимаю её — быстро, почти на ходу. И вылетаю из квартиры.
Выхожу из подъезда. Ночь ещё не закончилась, но уже сдаёт позиции — небо на востоке сереет, будто кто-то развёл грязную воду по выцветшей простыне. В Ведасграде рассвета нет. Здесь всегда мрачно, и солнце никогда не пробивает плотный серый туман, который висит над городом. Где-то там, наверху, светило точно есть — я видела его, когда наш дирижабль приземлялся в аэропорт, но здесь, на земле, его не существует.
Я стою на ступеньках, вдыхаю воздух с техногенным привкусом. Где-то за туманом угадываются силуэты небоскребов — размытые, призрачные. Вечные сумерки. Ни утра, ни дня, ни ночи — только это мрачное ничего, которое давит на глаза, на лёгкие, на мысли.
Телефон в кармане молчит. Я проверяю — нет сообщений, нет пропущенных. Тишина.
Вызываю такси. Машина подъезжает через минуту — серая, как всё вокруг, с затемнёнными стёклами.
Сажусь на заднее сиденье и называю адрес — граница первого круга, станция метро. Смотрю в окно. Город плывёт мимо — бетон, стекло, рекламные щиты с идеальными лицами. На одном из них я узнаю себя. Взгляд отретуширован, кожа сияет, губы сложены в улыбку, которой у меня никогда не было при виде камер.
Я отворачиваюсь.
Едем по пустым улицам. Светофоры мигают жёлтым. Город ещё спит. На перекрёстке я вижу плакат — моё лицо, лицо Эны, лицо Рэда.
Глаза слипаются на веренице одинаковых пятиэтажных домов — серых, одинаковых, с редкими жёлтыми окнами.
Порой мне кажется, что это совсем неудивительно, что жители этого города стали сходить с ума. Поживи в такой обстановке — без солнца, без ясного неба, без свежего ветра. Дыши этим бетоном, смотри на эти рекламные стены, просыпайся утром, думая, что ещё ночь, потому что за окном всё то же серое марево. Неделями, месяцами, годами. Ни одного рассвета. Только бесконечные сумерки, которые высасывают из тебя ощущение времени, пока ты не перестаёшь понимать, сколько прошло — день, два или уже целая жизнь
Я опять вспоминаю остров. И мне хочется плакать. Там жизнь была жестокой. Нечеловеческие условия — это мягко сказано. Мы выживали, а не жили. Но только там я чувствовала себя человеком. Не расходным материалом, не винтиком в чужой машине, не картинкой на билборде. Живым человеком. Который может бояться, ненавидеть, любить, ошибаться, плакать по ночам в подушку и утром всё равно вставать на тренировку, а вечером сидеть с друзьями у костра.
Наверное, поэтому у меня внутри всё время такая тоска. Не по дому. По тому, что было настоящим
Такси останавливается у контрольно-пропускного пункта. Водитель тычет пальцем в считыватель. Машина пикает, шлагбаум поднимается. Дальше начинается первый круг — район для тех, у кого есть доступ к башне. Я расплачиваюсь с таксистом, выхожу.
Чёрный монолит метро высится в конце широкой аллеи. Здание без окон, из полированного камня, в котором отражаются огни фонарей.
Спускаюсь по широким ступеням — они подсвечены снизу холодным синим, и кажется, что я шагаю в пустоту. Внизу — просторный вестибюль. Охрана. Люди в черных пальто смотрят на меня, но не останавливаются. Браслет на моем запястье горит белым.
Прохожу через турникеты. Эскалатор уходит глубоко под землю. Еду вниз, чувствуя, как меняется давление, как воздух становится плотнее и закладывает уши.
На станции пусто. Высокие своды, светильники, имитирующие звёздное небо. Поезд подходит бесшумно, скользит из тоннеля как призрак. Внутри мягкие диваны, приглушённый свет, никого нет — вагон пустой. Сажусь, разминая шею.
Тоннель мелькает за стеклом — чёрный, с редкими вспышками синего. Поезд останавливается несколько раз, объявляя станции. Голос из динамика наконец объявляет мою:
Выхожу. Эскалатор поднимает меня наверх, к стеклянным дверям.
Холл башни — темный мрамор, зеркала, охрана. Прикладываю браслет к считывателю. Белый свет. Короткий писк. Прохожу к лифту.
Тридцатый этаж. Кнопка светится под пальцем — мягким голубоватым светом. Лифт едет вверх, и уши снова закладывает, будто мы поднимаемся не на тридцать этажей, а в стратосферу.
Двери открываются, и я выхожу в коридор.
Здесь нет обычного освещения — только световые панели, встроенные в стены на уровне пола. Они дают ровный, приглушённый свет, который стелется по светлому ковролину.
Стены здесь не простые. Серая ткань, натянутая на каркас, скрывает за собой сотни метров кабелей и оптоволокна. Иногда на ней проступают голографические надписи — новости этажа, указатели, предупреждения.
Тридцатый этаж заселили по особым критериям. Только тех, кто прошёл фильтрацию. Бывшие участники телеэпопеи «Кадота», несколько семей высших чиновников, многие бывшие резиденты технополиса Край и пара учёных с допуском выше, чем у остальных. Двери здесь массивные, из матового стекла с металлическими вставками, без ручек — открываются по коду или по отпечатку пальца. У каждой двери — маленькая камера в потолке, которая следит за каждым, кто проходит мимо.
Я иду по коридору. Слева — двери с табличками: 1901, 1902. Справа — 1904, 1905. Вик живёт в 1903. Я знаю этот коридор уже наизусть и код от его апартаментов тоже.
Ввожу цифры —
В прихожей темно. Свет не включён — он загорается автоматически, когда система распознаёт движение. Лампы вспыхивают с задержкой, и я вижу пустую вешалку, полку без его кроссовок и зеркало.
Прохожу в гостиную. Диван — угловой, серый, с разбросанными подушками — стоит у панорамного окна, за которым такая же муть, как и везде в башне. Телевизор — огромная панель во всю стену — погашен, но я знаю, что стоит провести пальцем по сенсору, и он включится, покажет новости, рекламу и другой хлам. Стеллаж с книгами — настоящими, не цифровыми — занимает всю противоположную стену. Вик их не читает. Книги здесь были с самого начала, от прежних жильцов. Он их не выбросил, но и не трогает. Просто они стоят, собирают пыль, и мне кажется, что в этом есть что-то правильное — вещи, у которых уже нет хозяина, но они всё равно стоят на своем месте.