Лисавета Челищева – Кадота: Контроллеры реальности (страница 13)
— Боюсь, от нашего присутствия слишком мало толку, — со вздохом заметил Валентин, поправляя манжеты. — Раз уж мы не способны избавить тебя от этой тревоги.
— О, не скромничайте, Валентин, — отмахнулась Мия. — Ваш изысканный гардероб со своей задачей справляется отлично.
— И все же, возвращаясь к вашей стрижке — начал было Валентин, но я поднялась со своего места, пресекая очередную волну спора.
— Мне пора. Пойду попробую разыграть свою главную карту. Навещу дедушку.
— Удачи, Ди, — напутствовала меня Мия.
Коротко кивнув им на прощание, я направилась к выходу из ресторанного зала.
Световые панели в коридоре вновь послушно отреагировали на мое приближение. Капсула лифта приняла меня в свое нутро и плавно увлекла наверх, к моей квартире, где на комоде дожидался белый прямоугольник временного пропуска. Тот самый, который вручил мне дедушка при нашей первой официальной встрече.
Мой родной дедушка Человек, чье имя внушало трепет половине башни, которого я совершенно не знала, но который сейчас оставался моей единственной опорой в этой системе. Хотя едва ли его вмешательство можно было назвать помощью.
Пластик пропуска казался ледяным и гладким, словно чешуя глубоководной рыбы. Зажав его в кулаке, я решительно шагнула обратно к лифтовым холлам.
Семьдесят пятый уровень. Сенсорная панель послушно вспыхнула под моим пальцем.
Кабина рванула ввысь с такой скоростью, что в ушах мгновенно заложило от резкого перепада давления. На голографическом табло сменялись цифры: тридцать пять, сорок два, пятьдесят один Из зеркальной поверхности дверей на меня смотрело собственное отражение — суровое, с плотно сжатыми губами и глазами, в которых застыло слишком много пережитого, чтобы теперь пасовать перед какими-то чиновниками.
Двери разошлись в стороны со звуком тяжелого вздоха.
Центральный коридор этого уровня поражал своими масштабами. Здесь легко могли бы разминуться в ряд десятки машин. Пол был выложен редким темным камнем, идеально отполированная поверхность которого отражала каждый источник света. Стены украшали панели из мореного дерева. В промежутках между ними мерцали золотистые печати Совета государственной безопасности — стилизованное всевидящее око, заключенное в контур щита и обрамленное лавровыми ветвями.
Мимо меня деловито перемещались группы людей, облаченных в форму высшего аппарата власти: строгие темные костюмы, ослепительно белые сорочки и лица, полностью утратившие способность выражать хоть какое-то дружелюбие. Младшие помощники с планшетами последнего поколения, старшие советники с едва заметными гарнитурами связи, безликие функционеры, чьи имена никогда не попадут в официальные хроники. Никто из них не удостоил меня даже мимолетным взглядом. Для этой системы я оставалась лишь очередной безликой посетительницей, просительницей, которой что-то понадобилось от тех, кто занимал вершины этой пирамиды.
В самом конце галереи меня ожидала специальная транспортная платформа — круглый подиум, очерченный неоново-синими направляющими огнями.
Стоило мне ступить на него, как из боковой ниши бесшумно выкатилась небольшая автономная капсула с глубоко тонированными стеклами. Дверца взмыла вверх с мягким шипением.
Я устроилась на кожаном сиденье и нажала нужный номер сектора на панели. Экипаж тронулся без малейшей вибрации, увлекая меня в лабиринт переходов, которые становились все более узкими и уединенными.
Стерильные общественные зоны сменились закрытыми административными блоками, а затем — секретными секциями, где на дверях полностью отсутствовали какие-либо таблички, уступив место сложным биометрическим сканерам. Освещение постепенно сменило свой спектр с холодного белого на глубокий янтарный, а после и вовсе перешло в тревожные багровые тона, создавая полное ощущение того, что мы погружаемся в самую чащу работающего механизма.
Спустя ровно десять минут капсула замерла. Дверь открылась в небольшой замкнутый коридор. Настенные бра отбрасывали мягкие, неровные тени здесь, а в самом конце этого тупика возвышались монументальные двустворчатые двери из темного дерева с массивными латунными рукоятками. Рядом на стене располагалась лаконичная металлическая пластина:
Ни фамилии, ни званий, ни инициалов. Человек, занимающий это кресло, явно не нуждался в том, чтобы представляться миру.
Я приложила карту к сканирующему устройству. Раздался щелчок, сменившийся тихим жужжанием внутренних замков, и створка плавно подалась вперед.
Приемная оказалась неожиданно просторной, но из-за обилия рабочих станций и терминалов она оставляла ощущение некоторой тесноты. За столами ровными рядами сидели многочисленные секретари и аналитики. Их экраны непрерывно транслировали бесконечные потоки данных, а в воздухе стоял ритмичный перестук клавиш. Я насчитала около десятка сотрудников здесь, полностью погруженных в свои графики. Но ни один из них даже не поднял головы при моем появлении. И это было мне на руку. Лишнее внимание повлекло бы за собой официальные процедуры, доклады, утомительные условности вежливости, на которые у меня сейчас попросту не оставалось внутренних ресурсов. Мне хотелось застать дедушку до того, как он успеет нацепить свою привычную маску государственного деятеля. А это он делал после обеда.
Я осторожно двинулась вдоль стены, стараясь держаться в тени перегородок. Лишь один из помощников мельком скользнул по мне взглядом, но тут же потерял интерес, вернувшись к своим таблицам. Преодолев основную зону, я заметила в дальнем углу узкое ответвление — темную галерею, лишенную каких-либо опознавательных знаков, если не считать красноватого отсвета, пробивающегося из глубины.
Стоило мне сделать шаг туда, как рабочие звуки офиса мгновенно отсеклись, словно их выключили тумблером. Стены этого потайного прохода были обтянуты плотным малиновым бархатом, который полностью поглощал малейшие шорохи. Ноги буквально утопали в мягком ворсе ковра. Я продвигалась вперед с максимальной осторожностью, едва дыша. Багровый свет становился все ярче, указывая дорогу к источнику звука.
Первой до меня донеслась музыка. Это были глубокие аккорды пианино, звучащие в минорной тональности; каждый звук словно застывал в пространстве. Спустя мгновение к клавишным присоединился тягучий, надрывный плач виолончели, и эти две партии слились в единую, скорбную мелодию.
Как я поняла за эти шесть недель, мой дедушка питал слабость к подобным композициям — к музыке, которая оставляет после себя щемящее чувство невосполнимой утраты еще до того, как ты успеваешь осознать, что именно потерял.
Затем послышались голоса. Я замерла у самого поворота, практически слившись с бархатной обивкой стены. Коридор выводил в обширный кабинет, откуда струилось то самое теплое багровое свечение. Моему взору открылся лишь фрагмент массивного книжного стеллажа, часть паркета и угол тяжелого письменного стола. Но голоса внутри были слышны безупречно — три низких, размеренных мужских голоса, привыкших к тому, что каждое их слово имеет вес.
Первым заговорил мой дедушка. Я сразу узнала его голос.
— Мы столкнулись с критическим временным фактором. Данный паттерн отслеживался нашими аналитиками на протяжении последних месяцев, и его стабильность во всех девяти кругах города не вызывает сомнений. Наиболее отчетливо аномалия проявляется в непосредственной близости к внешнему барьеру. Ровно в 3:33 ночи влияние наших психо-поведенческих излучателей достигает своего пика. Именно в эту минуту предрасположенные субъекты приходят в движение.
Наступила короткая пауза. Затем раздался другой голос — более молодой, гладкий, с отчетливыми интонациями человека из высшего общества:
— Приходят в движение? Или их целенаправленно выдергивают из фазы сна?
— А есть ли принципиальная разница? — в тоне дедушки промелькнула насмешка. — Просыпаются ли они под воздействием внутренних триггеров или их пробуждает наш сигнал — конечный результат идентичен. Субъекты оказываются в состоянии полного паралича, сердцебиение зашкаливает, их накрывает волна первобытного, необъяснимого ужаса. Некоторые граждане в ходе опросов описывают это состояние так, словно чья-то ледяная рука сжимает их горло. Другие утверждают, будто температура в помещении резко падает, а по углам материализуются отчетливые тени.
— И подобное фиксируется каждую ночь за третьим кругом?
— Каждую ночь у определенного процента населения. У остальных — циклично, в зависимости от индивидуальной восприимчивости. Мы все еще продолжаем картировать эти переменные, — послышался характерный шелест бумаг, и я легко представила, как дедушка скользит пальцами по сенсорному экрану, сверяя графики. — Но общая картина очевидна. Время 3:33 ночи — это момент максимальной уязвимости психики граждан. Иммунные показатели падают, уровень кортизола достигает пиковых значений, и у лиц с пограничными состояниями психоз окончательно берет верх над разумом.
В разговор вступил третий участник — его голос был более глубоким, с характерной картавостью:
— Каковы ваши дальнейшие предложения, господин председатель?
Дедушка ответил далеко не сразу. До меня донесся едва слышный звон хрусталя и плеск жидкости. Мне доводилось слышать от его подчиненных о некоторых его незыблемых привычках: ровно десять миллилитров чистого абсента раз в день, без всякого сахара, разбавленные ледяной водой. «Исключительно для поддержания тонуса сосудов», — любил повторять он, хотя истинная причина наверняка крылась в другом.