Лисавета Челищева – Кадота: Контроллеры реальности (страница 15)

Он коротко, пренебрежительно хохотнул.

— Да, действительно. Дичь какая-то, — эхом отозвалась я, удерживая безразличие на лице.

— Разумеется, — его глаза вновь встретились с моими, и на какую-то долю секунды в их глубине вспыхнуло отчетливое понимание. Он знал, кто я. Он помнил все. Но тут же эта вспышка угасла, сменившись привычной мутной безразличностью. — Человеческое сознание способно конструировать любые иллюзии, когда сталкивается со смертельной угрозой. Я бы не стал придавать этим бредням никакого значения.

— Разумеется, — согласилась я.

Дедушка демонстративно прочистил горло, прерывая наш разговор.

— Даряна, у нас с коллегами остались некоторые незавершенные вопросы. Будь добра, подожди меня в гостиной. Вон та дверь, в глубине. Я присоединюсь к тебе, как только мы закончим.

Он едва заметно повел подбородком в сторону узкой створки, наполовину скрытой массивным дубовым шкафом. Я молча кивнула, стараясь не смотреть на Петро, в чьих заплывших глазках все еще сияло торжествующее, сытое знание.

Дверь в гостиную отворилась с едва слышным вздохом и впустила меня в небольшое, наглухо отрезанное от других комнат пространство.

Это была темная гостиная со слишком низкими, обволакивающими креслами, тяжелым бархатным диваном и глубоким камином, в темном чреве которого застыла зола. Окна здесь были занавешены плотными шторами цвета вишни.

Стоило мне переступить порог, как замок за моей спиной мягко защелкнулся, оставляя меня в полумраке.

Какое-то время я просто стояла посреди комнаты, прислушиваясь к тишине. Тревога уже поселилась в груди. Эрих точно что-то помнил. Помнил и собирался использовать это против меня?

Шаг за шагом, стараясь не шуметь, я приблизилась к деревянной панели двери и осторожно прижалась ухом к поверхности. Звукоизоляция в цитадели Совета была безупречной, когда речь шла о чужих, но тут старое дерево отлично пропускало голоса извне.

— ..недопустимо обсуждать подобные вещи в ее присутствии, — долетел до меня приглушенный голос деда.

— Она ведь ваша внучка, господин председатель, — отозвался Курагин, в его гладких интонациях проскользнула змеиная лесть. — Полагаю, кровные узы дают ей определенный кредит доверия. Нет?

— Моя внучка — это прежде всего сложность. Сложность, которую я намерен на данном этапе тщательно и единолично контролировать. Мы слишком мало знакомы, чтобы я позволял себе роскошь слепого доверия. В нашем положении осторожность — единственный залог дальнейшего доверия.

Наступила пауза. Затем раздался утробный рокот Эриха Петро:

— Возвращаясь к трансляции в 3:33. Вы абсолютно уверены, что этот временной маркер сработает без осечек?

— Я опираюсь на сухие цифры аналитики, Эрих. Именно в этот час человеческий страх, подстегнутый нашими излучателями, достигает своего абсолютного пика. То, что мы предложим им в этот момент, не имеет значения с точки зрения искусства. Это может быть зрелище, суррогат драмы, отвлекающий маневр, любая вымышленная история, за которую измученный разум ухватится как за спасительный круг. Главное — не дать им сорваться в неуправляемый штопор внутреннего психоза. Мы даем им картинку, на которую они будут смотреть, не моргая. Они перестанут думать. Перестанут задавать лишние вопросы. Они будут просто сидеть в своих темных жилищах и позволять нашей программе по капле заливать их сознание нужными нам установками. Так надо, господа. Никому от этого хуже не станет. Наоборот.

— А какова будет концепция самого контента? — подал голос Курагин.

Тон дедушки стал еще более отстраненным:

— Дьявольский час требует соответствующего наполнения, господа. Нам нужно то, что с первой секунды затягивает зрителя и держит до финальных титров. Гибкая структура, которую можно в любой момент перезапустить, переосмыслить и переработать под новые нужды.

— Вопрос лишь в том, какую именно форму обретет этот продукт, — задумчиво протянул Петро. — Интерактивное игровое шоу? Жесткая социальная драма? Или, может, документальная хроника зачисток во внешних кругах?

— Начните с самой природы этого ночного ужаса, — напутствовал их голос дедушки. — Выстройте всю медийную архитектуру вокруг ощущения неизбежности, чтобы сама трансляция казалась такой же неотвратимой, как подступающий к сердцу страх. Человек должен просыпаться в три тридцать три от собственного крика и обнаруживать, что экран его терминала уже светится в темноте. Что он уже показывает ему ровно то, что успокоит и перенаправит его внимание.

— А что насчет финансирования? — спросил Курагин.

— Этот вопрос уже закрыт. Средства обеспечены в полном объеме.

Я медленно отпрянула от двери, чувствуя, как холодеет лицо. Они строили что-то новое, гораздо более страшное, чем прежняя «Кадота». Это была изощренная, уже просчитанная ловушка, расставленная для миллионов людей в моменты их наивысшей уязвимости, когда они, обливаясь холодным потом, задыхались от паники в своих постелях от неизвестно чего. И эта бездушная машина контроля цинично именовала себя «развлечением».

Я подошла к окну и осторожно отодвинула тяжелую вишневую штору. Далеко внизу, под слоем столетнего смога, лежал Ведасград — чудовищный ступенчатый амфитеатр, где круги нищеты и роскоши были разделены глухими бетонными стенами, отгораживающими сытых от больных, а выживших — от тех, кого система уже списала в утиль. И хозяева этой башни искренне верили, что находятся в абсолютной безопасности на своих высотах.

Прошло еще около десяти минут, прежде чем за дверью послышались финальные аккорды их встречи: прощальный говор, шаркающие шаги, и мягкий, глухой щелчок двери. Наступила тишина.

Затем до меня донесся характерный скрип дедушкиного кожаного кресла, и размеренный, тяжелый стук туфель по паркету. Дверь в гостиную плавно отворилась, и дедушка застыл на пороге, его силуэт четко обрисовался на фоне багрового света настольной лампы.

— Даряна, выходи, — негромко позвал он. — Чай еще не успел остыть.

Я вернулась в кабинет. Кожаные кресла, в которых только что сидели Курагин и Петро, все еще были слегка отодвинуты от стола, и их глубокие подушки хранили смутные, остывающие контуры тел. Дедушка коротким жестом указал мне на одно из них, а сам неторопливо опустился на свое привычное место. Его длинные, усеянные пигментными пятнами пальцы уверенно взяли серебряный чайник, и тонкая струйка темной жидкости полилась в фарфоровые чашки, красиво расписанные синими цветами — древней, явно ручной работой, уцелевшей в каком-то частном архиве.

Он аккуратно пододвинул чашку ко мне по лакированной поверхности стола.

— У тебя ко мне какой-то разговор, — констатировал он, заранее уловив мой настрой.

Я обхватила ладонями тонкие края фарфора. Нагретая чашка приятно согрела кожу.

— Да. Я хочу вступить в Службу Очищения Фонда.

Дедушка никак не отреагировал и не выказал ни малейшего удивления. Он неторопливо поднес свою чашку к губам, слегка подул на темную зеркальную поверхность чая, сделал один медленный глоток и лишь после этого посмотрел на меня поверх тяжелой черепаховой оправы очков.

— Твои документы уже проходили через аналитический отдел распределения башни, Даряна. Ты не подходишь СОФ.

— Я знаю, — я заставила себя встретить его ледяной взгляд. — Но я хочу, чтобы ты лично отменил это решение.

Раздался мягкий звон — дедушка поставил чашку на блюдце.

— Отменил? Только потому, что твой дедушка занимает кресло председателя Совета безопасности, и ты решила, что это дает тебе право требовать выполнения любых капризов?

— Нет, — я сжала зубы, чувствуя, как внутри закипает упрямство. — Потому что я полностью соответствую их требованиям. Мои физические показатели в норме, тесты на выносливость пройдены идеально, а психологическая оценка

— Твоя психологическая оценка, — с нажимом перебил он, — содержит жирный маркер о необходимости долгосрочного наблюдения за тобой. И ты прекрасно об этом осведомлена.

— Такие маркеры поставили каждому, кто вернулся с острова. В наших реалиях это формальность, которая ровным счетом ничего не значит.

Дедушка глубоко откинулся на спину кресла, медленно соединив кончики пальцев под подбородком. Малиновый свет лампы поймал грань его очков, на секунду превратив его глаза в две абсолютно пустые, серебряные льдинки.

— Жители этого города слишком хорошо знают твое лицо, Даряна. На протяжении долгих месяцев ты не сходила с уличных экранов во всех девяти кругах. «Кадота» превратила тебя в узнаваемый символ, в медийную фигуру, независимо от твоего собственного желания. Если ты сейчас наденешь черную форму СОФ и выйдешь в составе патруля на улицы нижних уровней, тебя узнают в первую же смену. А это очень опасно. Я не могу этого допустить.

— А я не буду снимать шлем, — быстро ответила я.

Старик иронично приподнял одну седую бровь.

— Ты собираешься носить глухое забрало каждую секунду своего дежурства? Весь патруль, все время нахождения в казарме, во время изнурительных инструктажей?

— Если система этого потребует, я буду носить его не снимая.

Он помолчал, всматриваясь в меня с какой-то усталой жалостью, а затем медленно покачал головой.

— Ты слишком наивна и до конца не понимаешь, как устроена психология толпы. Шлем — это всего лишь кусок армированного пластика. Но люди внизу наблюдают за карателями куда внимательнее, чем тебе кажется. Они запоминают пластику движений, особенности осанки, даже форму рук и манеру держать оружие. Подразделения СОФ работают непосредственно во внешних кругах, где старые трансляции все еще крутятся в умах населения. Тебя вычислят. Это не вопрос вероятности, Даряна. Это исключительно вопрос времени. Представь, что будет, когда простой рабочий последнего круга узнает в своем карателе бывший символ надежды миллионов телезрителей? Абсурд.