Лисавета Челищева – Кадота: Контроллеры реальности (страница 1)
Лисавета Челищева
Кадота: Контроллеры реальности
Голос в ночи
Эфир был пуст. В час, когда Ведасград засыпал — или делал вид, что засыпает, — когда неоновые рекламные экраны переключались на умиротворяющие голограммы, а богоборцы патрулировали лишь главные артерии города, наступало время теней. Время тех, кто ещё не потерял способность слышать.
Сигнал шёл через пять каналов, трижды перекодированный, рассеянный по спутникам, которые давно числились мёртвыми. В трущобах, в подвалах, в промёрзших коммуналках, там, куда не доходили волны официального вещания, экраны иногда загорались сами.
Иногда.
Изображение на них было зернистым, звук — прерывистый, похожий на дыхание умирающего. Но те, кто смотрел, уже не могли оторваться.
Старик появлялся на экране внезапно, будто материализовывался из помех. Его лицо было испещрено морщинами, впалые щёки делали его вид жутковатым, седая щетина, глаза — такие мутные, что в них, казалось, поселилась сама пелена с историями всех рас.
Он сидел в кресле, которое могло быть и троном, и электрическим стулом, судя по нагромождению проводов и блоков у его ног. Обстановка вокруг тонула в полумраке, лишь его лицо было освещено резким, холодным светом, выхватывающим каждую трещину, каждый прожитый год.
Он не представлялся. В его надтреснутом голосе не было нужды в приветствиях.
— Если всё, что мы считали реальностью, — лишь отражение ограниченного восприятия нашего тела, — начал он не спеша, будто обращался не к зрителям, а к самому себе, к той части сознания, что ещё не была заглушена электричеством, — то где заканчивается иллюзия и начинается истина?
Старик замолчал, давая вопросу задержаться в эфире. В тишине слышался только треск помех — как сверчки в летнюю ночь. Как сверчки на острове.
— Фактически, этот мир — наше сознание, застрявшее в трёхмерной ловушке, в физическом теле, которое мы ошибочно принимаем за себя. Всё, что мы видим, слышим, осязаем, — не более чем интерпретация сигналов, пропущенных через фильтры страха, желания, привычки. Мы не воспринимаем реальность, товарищи. Мы конструируем её.
Старик наклонился вперёд, и свет упал на его кисти — сухие, тонкие, с вытатуированными символами, смысл которых давно стёрся.
— Любая религия всех рас учит, что этот мир — ложный. Что существует рай, или иная базовая реальность, куда мы возвращаемся, когда сбрасываем оковы плоти. Но рай, — он сделал паузу на этом слове, — это не то, что вы себе представляете. Не сады с молочными реками. Не встречи с умершими предками. Рай — это состояние. Состояние, в котором работа вашего сознания не искажена болью, временем и страхом смерти.
Он откинулся в кресле, его тень метнулась по стене.
— А мы, товарищи, существуем в пределах этой искажённой системы восприятия. Наше тело — не источник. Оно — приёмник. Антенна, настроенная на определённую частоту. И Серые власти, — он произнёс это с особым презрением, — они не просто контролируют наши тела. Они перестраивают наши приёмники. Они вживляют чипы, гонят через экраны свою пропаганду, таблетками выжигают из нас способность чувствовать настоящую боль — и настоящую радость. Очнитесь же!
Взгляд старика стал жёстче. Он смотрел прямо в камеру, и от этого взгляда становилось не по себе даже тем, кто давно уже разучился чувствовать.
— Наш ум работает вне физического тела. Без времени, без материи, без ограничений. Всё, что вы переживаете здесь — страх, гнев, ревность, — существует только в мире, где есть прошлое и будущее. Только в мире, где вы боитесь потерять то, что имеете, или не получить того, чего хотите. Но любовь, удовлетворение, радость — это не просто эмоции. Это проявления вашего глубинного состояния. Состояния, которое становится доступным, когда вы освобождаетесь от временны́х рамок.
Старческий голос окреп, в нём прорезалась та самая редкая, настоящая убеждённость, которую не купить и не вживить чипом.
— Рай — это не место. Его не найти на карте, не достичь, вколов себе очередную дозу синтезированной эйфории. Рай — это ясность ума. Состояние, в котором ваше восприятие больше не искажено. В котором вы видите мир не через призму страха, навязанного вам теми, кто кормит их вашими же отчаянием и болью.
Он помолчал. Эфир зашипел громче, будто невидимая рука пыталась нащупать источник сигнала и заглушить его.
— Не ждите спасения! Спасти себя можете только вы сами. Отключитесь от системы. Перестаньте быть приёмниками их лжи. Проснитесь! Пока ещё есть к чему просыпаться.
Экран дёрнулся, покрылся рябью помех. Старик на мгновение замер, будто прислушиваясь к чему-то, чего зрители не могли слышать.
— Они уже идут, — тихо сказал он, оглянувшись назад. — Но это все равно ничего не изменит.
Треск помех усилился. Силуэт старика начал распадаться на черно-белые волны.
— Запомните: вы не тело, у которого есть душа. Вы — душа, у которой есть тело. И никакой чип, никакая таблетка не сможет этого изменить! Пока вы не перестанете в это верить.
Экран погас.
Но через секунду — слишком короткую, чтобы успеть осознать задержку, — он вспыхнул снова. Теперь на нём были не лицо старика, не его провода и кресло. Теперь на нём был он сам — стоящий, выпрямившийся во весь рост, со связанными за спиной руками. Свет одинокой лампочки мигал и блуждал по комнате.
Вокруг него были люди в темной форме. Их лица были скрыты шлемами, на груди — символ перекрещённых мечей, остриями вниз. Символ власти серой расы. Символ их контроля.
Ровный голос за кадром, лишённый пола и интонаций, зачитывал приговор:
— Гражданин Мирослав Краль, идентификационный номер 005-ГП-77, признан виновным в нарушении следующих статей Криминального Кодекса: Статья 093 — несанкционированное вещание, подрыв общественного порядка. Статья 654 — выражение несогласия с идеологией и политикой властей. Статья 723 — распространение материалов, дискредитирующих систему контроля. Приговор: публичная казнь. Приводится в исполнение немедленно.
Старик — Мирослав Краль — не смотрел на зачитывающих приговор чистильщиков. Его глаза были устремлены не на палачей, не на камеру. Они смотрели куда-то сквозь, туда, где, возможно, была та самая ясность, о которой он говорил.
Он не просил пощады. Не пытался оправдаться. Его губы шевелились — беззвучно, но отчётливо.
Он молился.
Или просто говорил с теми, кто ещё мог слышать, сквозь помехи, сквозь страх, сквозь саму смерть.
— Проснитесь, — прозвучало последним, что успели разобрать динамики, прежде чем прогремели выстрелы.
Тело старика дёрнулось, обмякло и рухнуло на бетонный пол.
Экран не погас сразу. На нём ещё секунду держалось неподвижное изображение — безвольная рука, печать казни на стене.
На второй минуте сигнал оборвался. Экраны погасли, возвращая своим хозяевам официальные новости Ведасграда — о рекордных урожаях синтетического белка, о новом этапе программы «Чистота», о том, что жизнь в столице прекрасна, безопасна и полностью контролируема.
Но те, кто всё же успел увидеть эту короткую передачу — те, кто сидел в подвалах, в трущобах, в забытых богами и людьми углах, где связь ловилась с трудом, — они уже не могли сделать вид, что ничего не произошло.
Потому что тот старик говорил правду. Или ту её часть, которую можно было высказать, прежде чем голос прервут навсегда.
И где-то глубоко под землёй, в бункере, превращённом в студию, осталась лишь дымящаяся аппаратура, запах кордита и кровь на бетоне. Богоборцы уходили, оставляя после себя только тишину — ту самую, что наступает, когда замолкает последний голос спящего города.
Но эфир, как и правда, не умирает. Не стирается.
Он просто ждёт.
Ждёт тех, кто продолжит.
Тех, кто осмелится подать голос.
Адаптация и ложь
***
МИЯ
***
Дождь за окном — не ливень, не морось, а какая-то бесконечная стена из воды. Она льёт уже третий час. Стекла оранжереи запотели, и город внизу превратился в размытое пятно. Только верхушки самых высоких зданий торчат из тумана, как серые монолиты из ваты.
Я сижу в гамаке. Платье чёрное, вязаное, тянется на коленях. Чай давно остыл, но я всё равно делаю глоток — горько, травянисто, почти без вкуса. Блокнот раскрыт на последней странице. Ручка застыла в пальцах.
Шесть недель.
Шесть недель назад началась новая глава в моей жизни. И не потому, что я остригла волосы коротко, как всегда хотела. И не потому, что теперь сплю одна в комнате с высоким потолком и видом на южный сектор. А потому, что дирижабль тогда сел, и дверь открылась, и мы вышли в аэропорт Ведасграда.
И так началась новая жизнь.
Нас встречали. Огромная, шумная толпа. С плакатами, с этими дурацкими вспышками прямо в лицо, с криками, от которых закладывает уши. Я тогда ещё не поняла: кто я для них? Думала, герои. Ну, как в кино — возвращаются же с победой, да? А оказалось — нет. Половина из них реально смотрит как на героев. А вторая половина — на меня, особенно на меня, — как на убийцу. Ту самую, что перерезала трос. Ту, из-за которой Тим не вернулся. Та, что заслуживает петли.
Я тогда ещё не знала, что привыкну. К ненависти привыкаешь быстрее, чем к уважению. Интересно.
Похудела. Лицо осунулось, скулы острее стали. В зеркале теперь другой человек. Когда отрезала волосы, стало как-то легче. Будто сняла с себя часть ноши. Коротко, почти под мальчика. Иржи сказал — дерзко. Сказал — тебе идёт. Я тогда подумала: он единственный, кто не смотрит на меня с укором.