Лисавета Челищева – Анатомия Греха (страница 5)

Кирш, вальяжно откинувшись на спинку кресла, начал говорить. Неспешно, с тщательно выверенными паузами, он излагал детали:

— Проект будет запущен в пилотном режиме в Северном административном округе, в районе, который мы условно назвали "Северная Колыбель". Его цель — не просто упорядочить брачные союзы, но искоренить генетические пороки, укрепить нацию, вывести человечество на новый виток эволюции… — Он говорил о «научной целесообразности», о «здоровом генофонде», и вот тут-то я почувствовала, как по моей коже пробегают мурашки от отвращения к тому, как он говорит об этом. — …по сути, это триумф евгеники, — закончил он, его глаза блеснули каким-то нездоровым, хищным блеском. — Науки, которая, к сожалению, была незаслуженно очернена в прошлом, но которая, я убежден, является нашим будущим.

Мой ум, обычно привычный к абсурдным законопроектам Директората, взбунтовался. Евгеника. Это слово было как удар под дых. Все мое образование, все мои знания о кровавых страницах истории, восстали против этой гладкой, отполированной лжи.

— Триумф евгеники? — вырвалось у меня, прежде чем я успела прикусить язык. — Или, может, триумф новой формы контроля населения, господин Кирш? Мы ведь помним, куда подобные "научные" эксперименты приводили человечество в прошлом. Разве не так? Разве не на крови строились подобные утопии?

Его глаза, до этого лениво-скучающие, вспыхнули холодным интересом.

— Вы, кажется, имеете свою точку зрения, мисс Саар? Прошу, поделитесь. Мне всегда любопытно выслушать альтернативные мнения, особенно когда они столь… эмоциональны.

— Эмоциональны? — мой голос стал резче. — Я бы назвала это исторической памятью, господин Кирш. Или вы полагаете, что уроки прошлого не имеют значения для вашего "будущего"?

— Что Вы, напротив, — его тон оставался идеально спокойным, — уроки прошлого бесценны. Они учат нас исправлять ошибки. Предыдущие попытки евгеники были грубы, примитивны, основаны на неполных данных и, признаю, на варварских методах. Мы же говорим о научном подходе, о тонкой настройке генофонда, о предотвращении страданий, о создании общества, свободного от генетических недугов, от слабости. Разве Вы не видите в этом благо?

— Я вижу в этом путь к тоталитаризму, господин Кирш, — парировала я, чувствуя, как внутри нарастает ярость. — Кто будет решать, что такое "недуг"? Кто определит "слабость"? Вы? Директорат? И как далеко вы готовы зайти в своем стремлении к "чистоте"? До сортировки людей по их ДНК? До запрета на рождение тех, кто не соответствует вашим стандартам? Это не наука, это социальная инженерия, ведущая к дегуманизации!

— Дегуманизация? — мужчина чуть приподнял бровь. — Скорее, оптимизация. Мы не отбираем право на жизнь, мисс Саар. Мы предлагаем путь к более совершенной жизни. Разве не в этом смысл прогресса? Отказаться от хаоса природы ради упорядоченного, здорового будущего? Мы говорим о добровольном участии, о сознательном выборе, основанном на научных данных.

— Добровольном? — я горько усмехнулась. — Вы называете это добровольностью? Это принуждение, обернутое в красивую упаковку "научного прогресса".

Операторы, до этого безучастно следившие за съемкой, начали переглядываться. Один из них, худощавый парень с нервным тиком, невольно опустил камеру. Остальные в зале, помощники, техники, даже пара охранников, уставились на нас с недоумением.

Я чувствовала, как кровь приливает к лицу, как мои обычно сдержанные эмоции вырываются наружу. Это было крайне непрофессионально, это было глупо, но я не могла остановиться. Что-то в этом надменном бизнесмене невероятно выводило меня из себя. А он… он лишь удовлетворенно наблюдал за мной, откинувшись на спинку кресла, словно завороженный редким, экзотическим зрелищем. Его губы растянулись в едва заметной, но от этого еще более жуткой улыбке.

В какой-то момент, словно холодный душ, меня окатило осознание собственного провала. Я позволила себе непозволительное мнение и проявила эмоции.

— …Прошу прощения, — мой голос сжался, но я быстро взяла себя в руки. — Кажется, я позволила себе увлечься. Моя ошибка. Тяжелый день был. — Я повернулась к оператору, который все еще держал камеру опущенной. — Перезапишем?

Феликс Кирш, не говоря ни слова, плавно поднялся. Его движения были грациозны, почти бесшумны. Он не взглянул на меня, не произнес ни слова. Просто повернулся и вышел из зала, растворяясь в полумраке коридора. Его сопровождающие, два мрачных типа в идеально сшитых костюмах, поспешили за ним. Один из них, обернувшись, сухо произнес:

— Господин Кирш сможет перезаписать интервью завтра, в это же время. Просим подготовиться. Получше.

Я лишь кивнула, чувствуя, как с меня стекает напряжение. Завтра. Завтра у меня выходной. А значит, кому-то другому придется снова танцевать с этим дьяволом. И слава Директорату, а может, и самому дьяволу, что это буду не я.

Встреча с другом и Странное чувство

Солнце, этот древний и беспощадный палач, давным-давно покинуло московское небо. Над городом, после той Великой Катастрофы, что перекроила карту мира и историю, раскинулся защитный купол из вечной, непроглядной тьмы. И вот, выходя из массивных дверей Директората я задрала голову, вглядываясь в эту искусственную ночь. Мне порой казалось, что там, за пеленой, мерцают звезды, но это, конечно, была лишь игра света, преломленного в слоях защитного эфира. Небо было пустым, как и обещания Директората.

Мои мысли, обычно такие же упорядоченные, как файлы в архиве госбезопасности, были растрепаны недавним интервью. Я шла по тротуару, утопая в своих размышлениях, когда из-за угла, словно черное привидение, выплыл автомобиль. Роскошный, до неприличия блестящий Rolls-Royce Phantom с наглухо тонированными стеклами, пронесся мимо, едва не окатив меня с головы до ног водой из придорожной лужи. Лишь мои ботинки приняли на себя этот грязный удар.

Я остановилась, раздраженно глядя вслед удаляющейся машине. И тут, словно издеваясь, одно из задних окон чуть приоткрылось. Я, по наивности, еще подумала, что сейчас последуют извинения, хотя бы формальные, но из узкой щели вырвалось лишь облачко едкого сигаретного дыма.

Но этот запах… Терпкий, дорогой табак, смешанный с чем-то приторным. Тот самый запах, что я уловила сегодня утром в уборной Директората, когда заходила туда перед интервью и столкнулась с Феликсом Киршем.

Машина, словно почувствовав мой немой упрек, взревела мотором и, не оглядываясь, исчезла с парковки.

«Будь ты проклят, Кирш, со всеми твоими евгеническими замашками и прокуренными легкими», — прошипела я сквозь зубы, отряхивая ботинки.

Я свернула с широкой, залитой неоновым светом улицы, ведущей к Директорату, и углубилась в лабиринт переулков. Мои ноги сами несли меня к Газетному. Там, на углу, где старый фонарь бросал желтые блики на мокрый асфальт, притаилось мое любимое местечко в округе — небольшое кафе быстрой еды. Здесь жарили каштаны, выставляли воздушные, словно облака, бизе, а еще подавали горячие, с хрустящей корочкой блинчики и пышные вафли с самыми немыслимыми начинками.

За барной стойкой кафе, среди клубов пара от кофемашины, обычно колдовал Арсений. Мой друг, если это слово вообще применимо к моим немногочисленным связям. Он был симпатичен той неброской, но притягательной красотой, что не кричит о себе, а лишь намекает. Темные, непослушные кудри вечно падали на высокий лоб, а глаза, цвета крепкого эспрессо, были удивительно теплыми и внимательными, что было редкостью в этом холодном городе. Он носил старомодные жилетки поверх белоснежных рубашек с закатанными рукавами, и из-под одного из них всегда выглядывал край выцветшей, но замысловатой татуировки на запястье. У него была одна странность: когда он не был занят приготовлением кофе, его руки едва заметно подрагивали, но стоило ему взяться за рожок или питчер, как они становились абсолютно неподвижными, точными, словно у хирурга.

Я едва успела войти в кафе, как Арсений, заметив меня, поспешно закончил смену. Он снял фартук, бросил его на крючок и, обойдя стойку, поспешил ко мне, держа в руках небольшую картонную коробочку.

— Ева, ты как раз вовремя, — его голос был мягким, с легким южным акцентом. — Я как раз приготовил твой любимый десерт. Павлова с шоколадом и немного малины, как ты любишь.

Он протянул мне коробочку, и я, несмотря на напряженный день, растаяла в улыбке.

— Спасибо, Арс. Ты как всегда, вовремя.

Мы присели за наш столик у окна. Я открыла коробочку, вдыхая аромат шоколада.

— День был просто ужасен, — начала я, отламывая кусочек нежного безе. — Сначала этот законопроект Директората, от которого зубы сводит. А потом мне пришлось брать интервью у главного спонсора этой вакханалии. А он… невыносим. Циничный, высокомерный тип. И что самое мерзкое, он умудрился вывести меня из себя. Меня, Арс! Представляешь?

Арсений слушал внимательно, его теплые глаза не отрывались от моего лица. Когда я закончила, он протянул руку и осторожно накрыл мою.

— Понимаю, — произнес он, его голос был полон искреннего сочувствия. — Такие люди умеют выводить из равновесия. Главное, что ты справилась. Ты всегда справляешься, Ев.

Я кивнула, отводя взгляд. Его прикосновение было приятным, но я поспешила убрать руку, словно обжегшись. Эмоции — это слабость, а я не могла позволить себе быть слабой. Сегодняшняя ситуация это лишь подтвердила.