Лисавета Челищева – Анатомия Греха (страница 4)

И тут дверь зала открылась. Несколько человек в строгих костюмах вошли первыми. А за ними… За ними вошел Он. Тот самый брюнет из уборной.

Его руки были засунуты в карманы брюк, он безразлично осмотрел собравшихся, словно оценивая товар на рынке.

Мое сердце пропустило удар. Я встала, пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица, и кивнула первым двум мужчинам. Кто-то из них и был этим бизнесменом, подумала я.

— Господин Кирш, мы Вас тут заждались. Прошу, — произнесла я, указывая на центральное кресло, предназначенное для главного оратора.

Но мужчины лишь переглянулись, а затем, словно по невидимому сигналу, расступились, пропуская брюнета вперед. Он медленно подошел к креслу, его взгляд скользнул по мне, задержавшись лишь на долю секунды, а затем он развалился в нем, закинув ногу на ногу, словно был здесь хозяином, а не просто приглашенным гостем.

— А Вас не учили делать предварительное исследование субъекта, которого собираетесь интервьюировать? — спросил он, заключая пальцы в замок на колене. Он говорил это мне, прямо мне, и в его тоне не было ни тени вопроса, только выговор. — Я вот свое провел. Мисс Саар.

Прошлое и Будущее темных дум

Детство Евы

Под великим, удушающим колпаком Купола, что накрыл Москву, лето было не столько временем года, сколько состоянием души — вечной, приглушенной сумеречностью, где небо цвета спелой сливы обещало лишь бесконечный, мутный полдень. Шестилетняя Ева, тоненькая, как стебелек, с волосами цвета неба (а оно здесь постоянно темное) и глазами, словно отполированный сланец, сидела под узловатым, древним дубом в палисаднике загородного дома Сааров. Ее куклы, пестрая компания из ткани и фарфора, были разбросаны вокруг, образуя миниатюрный театр. Любимица, пухлая, розовощекая Зоя, лежала ближе всех, ее пуговичные глаза устремлены в небесную синеву, что так и не могла пробиться сквозь Купол.

Изнутри дома, сквозь распахнутые окна, доносился низкий ропот голосов. Клим Саар, отец Евы, человек, чьи плечи, казалось, несли невидимую тяжесть, спорил с Верой, ее матерью, чья красота медленно стиралась от напряженный работы в Министерстве финансов в городе.

— Сибирь, Вера, — голос Клима, сухой и ровный, разносился в неподвижном воздухе. — Говорят, там еще есть места, куда солнце… еще дотягивается до земли. Не этот вечный полумрак.

— А опасности, Кли-и-м, — голос Веры отвечал с усталым вздохом. — Опасность теперь повсюду. Даже в этих так называемых «безопасных» зонах.

Ева, не обращая внимания на эти взрослые разговоры подняла взгляд. Три темные, угловатые тени рассекли сумеречное небо — военные самолеты. Девочка нахмурилась, крошечная складка появилась между ее нежными бровями. Папа однажды сказал ей, с мрачным смешком, что «кто-то» всегда «играет» в эти «самолетики».

Ева повернулась обратно к своим куклам, но внезапный холод, пронзительнее, чем вечный сумрак под Куполом, пробежал по ее спине. Зои, ее любимой куклы, больше не было на покрывале.

Тень упала на хрупкую девочку, не от дуба, а от фигуры. Высокий, невероятно элегантный, в пальто цвета полуночи, мужчина стоял над маленькой Евой. Его лицо было образцом аристократической скуки, точеные черты. И в его руке, обтянутой перчаткой, с почти нежной бережностью, была Зоя.

Мужчина рассматривал куклу, затем Еву, едва заметная улыбка заиграла на его бледных губах.

— Очаровательный экземпляр, — промурлыкал он, склонив голову. — А вы, малышка, обладательница такого… изысканного вкуса?

Ева почувствовала укол тревоги. Ее маленькая ручка инстинктивно потянулась к пустому месту рядом с ней. Она попыталась найти родителей, ее взгляд лихорадочно заметался к окнам дома, но они оставались упорно пустыми.

— Не стесняйся, пташка, — продолжил мужчина. — Мой дом совсем рядом, за плакучими ивами. У меня… о, такая коллекция игрушек. Больше, чем ты могла бы мечтать. Гораздо лучше, чем это. — Он пренебрежительно махнул рукой на Зою.

Холодный ужас охватил Еву. Она вскочила на ноги, намереваясь убежать, но его рука, удивительно быстрая и сильная, несмотря на ее ленивую грацию, сомкнулась вокруг ее руки.

— Бегство не поможет, малышка, — пробормотал он, его улыбка расширилась, обнажая зубы, которые показались девочке слишком уж длинными, слишком острыми. — Переживаешь за своих родителей? О, они даже не заметят твою пропажу. Просто сделают новую дочку. Люди всегда так делают.

В этот самый момент со стороны дома раздался оглушительный звук — выстрел, — отец Евы, Клим, вырвался наружу, сжимая в руках охотничье ружье, старинную, но хорошо ухоженную реликвию. Мать девочки, бледная как привидение, сжалась за ним, ее глаза широко раскрылись от ужаса.

— Отпусти ее, чудовище! — Голос Клима был ревом, сырым от отцовской ярости.

Мужчина лишь усмехнулся, притягивая девочку к себе.

— Ружье? Дорогой мой, что, по-вашему, оно может мне сделать? Простая игрушка.

— Эта игрушка, — зарычал Клим, поднимая ружье, — может разнести тебя по трем районам, кровососущее отродье! Ты не соберешь частей!

Аристократическая маска мужчины наконец сползла. Его губы оттянулись, обнажая не только удлиненные клыки, но и голод, древний, хищный блеск в глазах. Он рванул вперед на родителей Евы — размытое пятно движения.

Но Клим был быстрее. Ружье треснуло, оглушительный выстрел эхом разнесся по округе. Мужчина издал рык сродни звериному, и был отброшен назад, гротескная марионетка на невидимых нитях, врезавшись в дуб.

Вера, воспользовавшись моментом, втащила напуганную дочку в дом, с грохотом захлопнув тяжелую дверь. Они сжались в тускло освещенном коридоре, прислушиваясь, ожидая. Тишина, наступившая после выстрела, была страшнее всего.

Ожидание помощи не заняло много времени. Отдаленный вой сирен, скорбный, голодный звук, становился все громче. Затем хруст тяжелых ботинок по гравию. Клим открыл дверь.

Фигуры вышли из полумрака, закутанные в черные плащи, их лица были мрачны, движения точны. «Ликвидаторы», как их называли в народе. Ответ Государств на мрачную проблему человечества.

Они вытащили все еще дергающееся тело существа из-под дуба. Ева, выглядывая из-за юбки матери, наблюдала, загипнотизированная ужасом, который навсегда отпечатался в ее душе. Ликвидаторы работали с жестокой эффективностью, их инструменты тускло поблескивали в искусственном свете Купола. Не было ни церемоний, ни милосердия. Только холодное, методичное расчленение. Разрывание, раздирание, окончательная, леденящая тишина, когда куски были собраны и утилизированы, предположительно, в какой-то нечестивый инсинератор.

Последнее, что увидела Ева, была Зоя, забытая в траве, ее пуговичные глаза бездумно уставились в почерневшее небо.

В ту ночь, и много ночей после, Ева была тихой. Ее маленькие ручки, обычно такие нежные с куклами, стали инструментами ритуального разрушения. Одна за другой она хватала своих кукол, ее серые глаза были широко раскрыты и не моргали, и с силой, рожденной ужасом и травмой, она отрывала им головы и руки. Каждый треск шва, каждый разрыв ткани был безмолвной, отчаянной попыткой спасти их. Она боялась, что они обернутся. Станут плохими. Как он. Тот, под дубом.

Сейчас

Камера, этот безглазый, ненасытный хищник, уставилась на меня с той же бессовестной откровенностью, что и сам Директорат, чей герб — стилизованная, хищная сова — мрачно высился за моей спиной.

— Добрый вечер, уважаемые зрители канала «Директорат ТВ», — начала я, и мой голос, натренированный до безупречной нейтральности, раздался по залу. — Сегодня мы обсуждаем не просто законопроект, но, смею сказать, краеугольный камень нового мироустройства, предложенного нашим мудрым Директоратом. Проект о создании идеальных пар. О браках, заключенных не по прихоти сердца или гормонов, а по четкому вердикту ДНК-теста. Чтобы, как гласит официальный пресс-релиз, обеспечить генетическое соответствие и, разумеется, чистоту будущих поколений. — Я сделала паузу, позволяя словам осесть. — И, конечно, — продолжила я, едва заметно изогнув бровь, — этот монументальный труд не был бы возможен без щедрой поддержки его главного спонсора. Человека, чье имя стало синонимом прогресса в нашем городе за последнее десятилетие. Господина Феликса Кирша, владельца корпорации «Аврора».

Камера, словно по волшебству, или, скорее, по заранее отработанной команде, плавно съехала в сторону, открывая взору Его. Он сидел напротив, нога на ногу, руки, обтянутые безупречной кожей перчаток, сплетены в замок.

Взгляд бизнесмена скользнул по мне, лишенный всякой человеческой теплоты. От этого взгляда по спине пробежал холодок, несмотря на мою привычку к подобным, не очень приятным встречам.

Кирш лишь плавно кивнул. Едва заметная гримаса вежливости.

«Феликс Кирш… — пронеслось в моей голове, — И что с того, что я не знала, как выглядит этот хваленый спонсор? Мне об интервью сообщили за час до эфира! Да и какое мне дело до его физиономии? Это ведь не интимная беседа о его жизни, а всего лишь комментарий к одному дурацкому законопроекту, будь он неладен!».

И тут этот Кирш, черт его подери, однобоко ухмыльнулся, словно прочитав мои мысли. Я сжала челюсти, возвращая себе хладнокровие, которое было моей главной броней в этой профессии.

— Господин Кирш, не могли бы Вы подробнее рассказать о сути этого проекта? Где он будет применен впервые, и что, по Вашему мнению, он даст полезного обществу?