Лисавета Челищева – Анатомия Греха (страница 3)

Перед интервью я решила зайти в уборную. Придирчиво оглядев себя в зеркале, я достала ярко-красную помаду. Этот цвет был моей визитной карточкой — дерзкий, вызывающий.

Пока я аккуратно красила губы, из одной из мраморных кабинок донеслись женские вздохи, а затем и приглушенные стоны, тоже женские.

Я усмехнулась, покачав головой.

Опять. И здесь не дают покоя. Впрочем, что еще делать в этих стенах, пропитанных скукой и бюрократией? Разводить пошлятину, конечно.

Я достала телефон и включила гимн Директората. Мрачная, грозная мелодия, полная пафоса и величия, разнеслась по помещению, заглушая стоны.

Дверца кабинки распахнулась, и оттуда выскочила девушка. Ее глаза, полные ярости, хищно уставились на меня. Она поправила растрепанную прическу и, бросив сквозь зубы «Сучка!», быстро выскочила из уборной, словно напуганная мышь. Я надменно проводила ее взглядом.

Затем из той же кабинки раздался смешок, и оттуда же, застенчиво опустив глаза, вышла еще одна девушка. Она быстро взглянула на меня и, покраснев, убежала. Я вскинула бровь. «Две девушки?.. — промелькнуло у меня в голове. — Интересно, что за дуэт».

Но тут из кабинки повалил дым, густой, с терпким ароматом, словно из преисподней.

И затем, словно из тумана, состоящего из терпкого дыма и предрассветной мглы, вышел Он.

Перчатки, Дым и Судьбоносная встреча

Высокий, статный, облаченный в безупречный темный костюм, он являл собой притягательное зрелище. На руках его, что было совершенно диковинно для душных коридоров Директората, были перчатки — черные, облегающие.

Мужчина неторопливо раскуривал трубку, и казалось, само время в его пальцах текло по своему, особому, неписаному закону, игнорируя суетливый бег секунд, что отмеряли жизнь прочих смертных. Каждый его жест был выверен, каждое движение — замедленно, как в старинной кинохронике.

Не удостоив меня даже беглым взглядом, он присел на край высокого подоконника, словно мраморная статуя, ожившая лишь на мгновение, чтобы поглядеть на мир с легким пренебрежением. Темные волосы, коротко стриженные и зализанные набок, придавали ему вид то ли аристократа, сошедшего с полотен старых мастеров, то ли хищника, выжидающего свою жертву в тени забытых веков.

Мужчина выдохнул в открытое окно, выпуская в прохладный воздух облако ароматного дыма.

— Вам не стыдно? — спросила я, скрещивая руки на груди. Голос мой, обычно ровный и холодный, сейчас звенел от едва сдерживаемого раздражения. Я ненавидела, когда меня заставляли ждать, а еще больше — когда демонстрировали подобную наглость в столь неподходящем месте.

— …Стыдно? Отчего ли? — задумчиво произнес мужчина, его голос был низким, бархатным. Он все еще не взглянул на меня, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за пределы окна, в туманную дымку города, словно там, за стеклом, разворачивались события куда более значительные, нежели моя праведная ярость.

— Зажимать двух сотрудниц прямо на работе, в уборной Директората! Что за дикость! — Я не стеснялась в выражениях, ибо мое нападение всегда был моим щитом, а сейчас он превращался в меч, разящий пошлость и лицемерие.

Незнакомец вздохнул, чуть прикрывая глаза, словно отгоняя назойливую муху, или, быть может, вспоминая нечто столь же незначительное, как мои слова.

— Вы им завидуете?

— Чего?? Чему тут завидовать? — усмехнулась я, вздернув брови. — Весьма оригинальный способ отвечать на вопросы, должна заметить. Неужели в Директорате совсем не осталось приличий, или Вы считаете, что Вам дозволено все, что угодно, в этих стенах?

Мужчина медленно повернул голову, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок, словно чья-то невидимая рука провела по позвоночнику. Его взгляд, наконец, остановился на мне, и в нем не было ни гнева, ни удивления, лишь легкая, едва заметная скука.

— Вы, кажется, переходите границы дозволенного.

— Не перехожу, а указываю на вопиющее нарушение всех норм приличия, кои, смею заметить, еще существуют в этом городе!

Я ждала, что он ответит, повысит голос, но он лишь приподнял бровь. И в этот момент его взгляд, наконец, встретился с моим. И я замерла. Его глаза. Темные, чуть сощуренные, словно он прищуривался от яркого света, хотя в уборной царил полумрак. Прямой нос, волевой подбородок. И что-то странное в его взгляде. Будто он затягивал на месте.

Я почувствовала себя маленькой, незначительной, словно пылинка, которую он мог сдуть одним выдохом, и это ощущение было для меня новым и… невыносимым.

Незнакомец докурил трубку, выпустив последнее кольцо дыма, которое медленно растаяло в воздухе. Затем, без единого слова, он поднялся с подоконника. Движения его были плавными, бесшумными, словно он не шел, а скользил по воздуху, не касаясь пола. Он прошел мимо меня, и я ощутила волну дорогого, незнакомого одеколона. От него пахло так, будто я вдруг оказалась в старинной церкви, где только что закончилась служба для аристократов. Воздух был пропитан ладаном, тяжелым и мистическим, смешанным с каким-то дорогим компонентом. Кожа, наверное. Запах власти и денег.

Мужчина вышел из уборной, оставив меня там одну, оглушенную его присутствием и этим странным, гипнотическим взглядом. Я прокляла его за испорченное настроение, за эту внезапную, необъяснимую слабость, которую я испытала, за это наваждение, что окутало меня на мгновение.

Встряхнувшись, словно сбрасывая с себя наваждение, я быстро поправила помаду, вернув себе привычную маску сдержанности, и вышла из уборной, чтобы заняться своими делами. В конце концов, Директорат не ждал. И я не собиралась позволять какому-то хаму с перчатками и гипнотическим взглядом выбить меня из колеи, ибо моя колея была выкована из стали и не допускала сбоев.

Вечер сгущался над городом, затягивая его в свою липкую, серую паутину. Внутри Директората, в моем кабинете, свет ламп казался еще более тусклым, а воздух — еще более спертым под конец дня. Я чувствовала, как усталость заполняет каждую клетку тела, от кончиков пальцев, барабанящих по клавиатуре, до затылка, ноющего от напряжения. Последние часы рабочего дня всегда были самыми тяжелыми, словно само время замедляло ход, издеваясь над моим желанием поскорее сбежать.

Я добивала очередной отчет, проверяя стенограммы интервью разных партий Директората — бесконечный поток лжи, полуправды и тщательно отполированной демагогии. Моя работа заключалась в том, чтобы найти в этом потоке хоть что-то, что можно было бы выдать за новость, за "общественное мнение", за "волю народа". Смешно.

Наконец, курсор замер, отчет был отправлен в бездонные недра бюрократической машины. Я встала, разминая затекшую спину, и вышла в приемную. Алина, моя помощница, сидела за своим столом, уткнувшись в экран, ее лицо освещалось холодным голубым светом.

— Алина, — мой голос прозвучал хрипловато, — что там за бизнесмен, которого мне сегодня еще предстоит интервьюировать?

Девушка подняла голову, моргнула, словно выныривая из виртуального мира, и сверилась с планшетом.

— Секундочку… А, это господин Феликс Кирш. Владелец косметического бренда «Аврора» и еще целого ряда компаний.

Я скривилась. Та самая «Аврора»? Значит, это его мы должны "благодарить" за назойливую рекламу омолаживающих инъекций, что лезет из каждого голографического билборда, обещая вечную молодость за непомерные деньги.

— Понятно. Очередной торговец иллюзиями, — пробормотала я.

Алина, кажется, не расслышала или предпочла проигнорировать.

— Он, кстати, главный спонсор кампаний и мероприятий Комитета Идеологической Чистоты. — добавила она, рассматривая что-то на экране. — …Симпатичный дядька.

Я почувствовала, как по мне пробежал неприятный холодок. Комитет Идеологической Чистоты? Больше всего не любила его. Их функция: «Обеспечение полного соответствия граждан и институтов доктринам Единой Воли, искоренение любых форм инакомыслия и "неправильного" мышления». Звучит как приговор.

— И что, — спросила я, стараясь сохранить безразличный тон, — он будет комментировать недавний законопроект? Про брачные пары?

Ассистентка кивнула, ее глаза расширились от важности.

— Да. Законопроект о создании брачных пар только через тест ДНК.

Евгеника. В чистом виде. Вот до чего мы докатились. А этот Кирш, ещё один богатенький бизнесмен, играющий в политику, финансирующий всю эту мерзость, чтобы придать ей респектабельный вид.

Мой желудок свело от отвращения.

— Зал номер семь, — произнесла Алина, возвращая меня к реальности. — Вам нужно быть там через пятнадцать минут.

Я кивнула, взяла свою сумку и телефон.

Зал номер семь был погружен в полумрак, словно специально, чтобы скрыть лица собравшихся. Я вошла как раз вовремя. Репортеры, люди от Комитета, какие-то серые личности из разных партий — все они уже ждали, их лица были неразличимы в приглушенном свете, но я чувствовала их нетерпение, их хищное ожидание.

Бизнесмен опаздывал. Я про себя подумала, что, возможно, он, как обычно, очень стар, медлителен, или, что еще вероятнее, просто заблудился в лабиринтах Директората. Я скучала, барабаня пальцами по столу, пытаясь отогнать мысли о том, как хорошо было бы сейчас оказаться дома, в тишине, подальше от этого цирка.

— Может, послать кого за господином Киршом? — спросила я у пустоты, но никто не ответил. Все были заняты своими мыслями. Или просто игнорированием друг друга.