Лиса Алиса – Волшебные истории Сони и Гриши. Сны, которые живут рядом. Февраль (страница 2)

– Он не ломает, – прозвучал голос, который был самим этим ветром, его душой, входящей прямо в мысли. – Он приводит в движение. Он не разрушает старый порядок. Он создаёт новый. Танец – это жизнь. Застыть – значит перестать быть.

И дети почувствовали, как ветер мягко обвивает их, подхватывает. Не страшно. Как будто их взяли за руки самые надёжные и невесомые партнёры на свете. Их ноги оторвались от облачной платформы. Они парили. Нет, они танцевали.

Соня раскинула руки, и ветер закружил её в медленном, величественном вальсе. Её волосы и пижама развевались, становясь частью танца. Она смеялась, и её смех подхватывался и разносился ветром, превращаясь в звонкий перезвон невидимых колокольчиков.

Гриша сначала осторожничал, но потом, видя сестру, тоже отпустил себя на волю стихии. Ветер играл с ним, как с осенним листком – то подбрасывал вверх, к самым лазурным высотам, то опускал вниз, позволяя пробежать босыми ногами по холодной, упругой поверхности грозовой тучи. Он визжал от восторга, и этот визг сливался с воем ветра в единый, радостный клич.

Они летали-танцевали среди облачных гор и долин. Ветер показывал им свои владения: вот он гонит стадо пугливых, кучевых облачков; вот играет на струнах-проводах невидимой эоловой арфы; вот рисует на небе гигантские, мгновенно меняющиеся картины из перистых облаков. Он был художником, музыкантом, скульптором и хореографом в одном лице. И дети были его гостями, учениками, партнёрами.

– Я – дыхание мира, – прошептал ветер прямо в уши, и его голос то был ласковым бризом, то могучей бурей. – Я разношу семена, приношу дожди, очищаю воздух. Я несу перемены. И танец – это праздник этих перемен. Не бойтесь кружиться, не бойтесь отпускать контроль. Иногда нужно просто позволить нести себя. Довериться потоку.

И они доверились. Они кружились, кувыркались, падали в пушистые облака и снова взлетали. Они чувствовали не вес своего тела, а силу духа, лёгкость бытия, абсолютную, детскую свободу. Все тревоги, все «нельзя» и «осторожно» остались там, внизу, в комнате с тёплой свечой. Здесь были только небо, ветер и бесконечный, прекрасный танец.

Но даже самый прекрасный бал заканчивается. Ветер стал постепенно стихать, его потоки – мягче, музыка – тише. Он бережно опустил детей обратно на облачную платформу, теперь освещённую первыми лучами невидимого, сказочного солнца.

– Помните этот полёт, – сказал на прощание голос, теперь уже похожий на лёгкий, ласковый ветерок. – Помните свободу. Она не там, высоко. Она внутри. В умении отпустить обиду, в желании сменить занятие, в смелости сделать шаг в неизвестное. Я всегда рядом. В зефире, качающем занавеску. В сквозняке, хлопающем дверью. В вашем собственном дыхании. Просто откройте окно. Или… закройте глаза.

Облака под ними стали прозрачными, как сахарная вата, и растворились. Ощущение полёта сменилось твёрдостью матраса. Шум настоящего дождя за окном теперь казался не угрожающим, а убаюкивающим – отголоском той великой симфонии.

Они были дома. Свеча догорала, отбрасывая последние длинные тени. Мама улыбалась, глядя на их раскрасневшиеся, возбуждённые лица.

– Некоторые думают, что ветер – это хаос, – сказала она, гася свечу. – Но на самом деле у него свои правила, свой ритм. И если его слушать, а не бояться, можно услышать самую древнюю и самую весёлую музыку на свете.

– А ещё, – добавил папа, прикрывая окно, чтобы не дуло, – он напоминает, что застояться – хуже, чем ошибиться на повороте. Жизнь – это движение. Мысли, чувства, дела. Главное – выбирать хороших партнёров для танца.

Соня кивнула, ей ещё хотелось кружиться, и она перевернулась на другой бок, унося с собой в сны ощущение полёта. Гриша зевнул, широко-широко, вдохнув полной грудью воздух комнаты – и ему показалось, что в нём есть крошечная, свежая нотка того самого, высокого ветра.

Буря за окном утихала, переходя в ровный, мелодичный дождь. Комната была тёплым коконом, колыбелью, качаемой остатками танца. И где-то там, за стёклами, в темноте, великий невидимый танцор продолжал свой вечный, прекрасный бал, приглашая в него сны всех детей на свете.

А мама и папа, укрыв своих маленьких, отважных лётчиков, прошептали, завершая сказку и открывая дверь в мир грёз:

«История окончена,

но волшебство всегда рядом,

стоит лишь закрыть глаза».

3. Палитра для радуги

День был пасмурным и скучным, небо затянуто однообразной серой пеленой, с которой давно перестала капать даже тоскливая морось. Соня, сидя на полу, ворошила коробку с карандашами – все они казались сегодня какими-то блёклыми, невыразительными. Гриша пытался что-то нарисовать на листе, но мазки получались вялыми, и он в конце концов отшвырнул фломастер в сторону. В комнате царила серая, осенняя тоска. Мама, взглянув на хмурое небо и ещё более хмурые лица детей, хлопнула в ладоши – звук получился неожиданно громким и ясным.

– Знаете, чего сегодня не хватает? – спросила она, и в её голосе зазвучала весенняя нота.

– Солнца, – мрачно констатировал Гриша.

– Цвета, – поправила мама. – Самого важного волшебства. Волшебства оттенков.

Папа, до этого молча читавший газету, поднял голову, и в его глазах вспыхнула искра.

– Правильно. А раз его нет снаружи, его нужно создать внутри. Сегодня, – он встал и протянул детям руки, – мы отправимся туда, где рождаются краски. Не просто краски. А чувства, воплощённые в цвет.

Дети, уже привыкшие к чудесам, закрыли глаза с лёгким вздохом облегчения. На этот раз перемену они почувствовали носом. В воздухе повеяло запахами, которые невозможно было смешать в реальности: свежего темперы, масляной пастели, цветущих лугов, цитрусовой корки и… озоном, как после грозы, которая смывает пыль и открывает истинные цвета мира.

Они открыли глаза в Мастерской. Это было не помещение, а скорее пространство, парящее в мягком, рассеянном, молочном свете, будто внутри самой радуги до её рождения. Повсюду висели, лежали, плавали в воздухе сосуды, склянки, горшочки и просто сгустки цвета. Но это были не баночки с краской. Это были эмоции, пойманные и заключённые в форму.

Вот пузырь, переливающийся, как опал, – внутри него клубилась «Тихая Радость», цвет утра в деревне. Рядом – угловатый кристалл тёмного ультрамарина, от которого веяло спокойной силой и глубиной – это была «Мужественная Верность». В деревянной чаше искрилось и бурлило, как шампанское, золотисто-оранжевое вещество – «Безудержное Веселье». Лепестки гигантских цветов, разложенные на столе из света, были чистыми красками: алый – «Страстная Любовь», изумрудный – «Заботливая Нежность», лиловый – «Тайная Мечта».

– Это палитра для радуги, – прозвучал голос. Он был бархатным, глубоким, как цвет индиго, и звонким, как жёлтый хром. – Но не для той, что на небе после дождя. Для той, что живёт внутри каждого. Для радуги вашего настроения, вашего дня, вашей души. Здесь краски – это не пигмент. Это сущность.

Соня, затаив дыхание, подошла к струящемуся, акварельному облачку нежно-розового цвета – «Первая Нежность». Она протянула руку, и облачко коснулось её ладони. Оно не запачкало её, а подарило ощущение, будто её обняли самые мягкие в мире пуховики, и на щеках вспыхнул лёгкий румянец стыдливой радости.

Гриша, привлечённый бодрым, зелено-салатовым оттенком под названием «Озорная Смелость», сунул в него палец. И сразу почувствовал прилив энергии, желание бегать, прыгать и дурачиться, как весенний козлёнок. Он фыркнул и улыбнулся во всю ширину рта.

– Берите, смешивайте, творите, – пригласил голос Мастерской. – Ваша задача – создать сегодняшнюю радугу. Такую, какую вы хотите видеть. Такую, какая вам нужна.

И началось волшебство. Дети стали художниками своего настроения. Соня, осторожно зачерпнув ложкой из света немного «Тихой Радости» и капнув туда каплю «Заботливой Нежности», получила тёплый, персиковый оттенок – «Уютного Спокойствия». Она вылила его на пустую, светящуюся плоскость перед собой, и цвет растёкся, создав первый, нижний дугу их личной радуги.

Гриша, не мудрствуя лукаво, смешал «Озорную Смелость» с щепоткой золотого «Восхищения» – получился потрясающий, ярко-янтарный цвет «Приключения». Он шлёпнул его рядом, и вторая дуга заиграла, как осенний клён на солнце.

Они трудились, как заправские алхимики. Соня создала глубокий, мудрый синий, добавив к «Верности» крупинку «Тайной Мечты». Гриша, поэкспериментировав, выдавил из тюбика, похожего на стручок, чистейший, сияющий фиолетовый – цвет «Волшебства», который даже пах фиалками и звёздной пылью. Они смешивали, накладывали, растягивали цвета пальцами, кистями из света, а иногда и просто дуновением. Их личная радуга росла, становясь всё ярче, сложнее, прекраснее. Это была не просто полоска цвета. Это была картина их души в этот момент – со спокойствием, весельем, мечтой и капелькой волшебства.

Когда седьмая, фиолетовая дуга легла на своё место, вся конструкция вспыхнула изнутри мягким, сияющим светом. Радуга оторвалась от «холста» и медленно поплыла вверх, в молочную высь Мастерской. Она вращалась, переливаясь, и от неё на стены, на пол, на самих детей падали разноцветные блики, окрашивая мир в их собственные, созданные эмоции.

– Вот она, – прошептал голос, полный удовлетворения. – Радуга не для всех. Только для вас. Она сделана из того, что вы чувствуете и чего желаете. Запомните её рецепт. В серые дни вы всегда можете воссоздать её в памяти. Достаточно закрыть глаза… и вспомнить цвет «Уютного Спокойствия» или вкус «Озорной Смелости».