Лиса Алиса – Волшебные истории Сони и Гриши. Сны, которые живут рядом. Февраль (страница 1)

Волшебные истории Сони и Гриши. Сны, которые живут рядом. Февраль

Февраль

1. Огненные бабочки

Вечер плавно перетекал в ночь, окрашивая комнату в глубокие синие и фиолетовые тона. Соня, лежа в кровати, следила за игрой теней на потолке от проезжающих за окном машин. Гриша, уже укрытый одеялом, ворочался, не в силах уснуть, его пальцы теребили край простыни. Мама приглушила свет ночника, превратив его в тусклый, тёплый огонёк, похожий на светлячка в банке. Папа присел на край кровати, и его лицо в полумраке стало добрым и загадочным, как лицо рассказчика у костра.

– Сегодня, – начал он так тихо, что слова почти сливались с шёпотом ночи за окном, – вас ждёт не тьма, а свет. Но свет особенный. Он не горит, а… танцует.

– Огненные бабочки, – продолжила мама, и её голос был похож на шелест крыльев мотылька о стекло. – Их крылья не из чешуек, а из живого, тёплого пламени. Они не обжигают. Они… освещают путь. Для тех, кто боится темноты. Или просто ищет дорогу домой.

Дети закрыли глаза. И в этот раз переход был другим. Не исчезновение, а наплывание. Сначала – запах осеннего костра, сухих листьев и тёплого камня. Потом – лёгкий треск, будто где-то далеко потрескивают веточки в камине. И наконец – тишина. Не пустая, а густая, бархатная, лесная тишина, которую только подчёркивали далёкие, таинственные звуки.

Они открыли глаза в самом сердце Ночного Леса. Высоченные сосны и ели упирались вершинами в угольно-чёрное, усыпанное бриллиантами звёзд небо. Ни лунного света, ни фонарей. Была только глубокая, почти осязаемая темнота, пахнущая хвоей, мхом и сырой землёй. И в этой темноте начали появляться Они.

Сначала одна. Маленькая искорка вдалеке, между стволов. Потом ещё, и ещё. Они плыли в воздухе не как насекомые, а как оторвавшиеся язычки пламени от невидимого костра, как живые, парящие угольки. Это и были Огненные Бабочки. Их крылья действительно казались сотканными из живого огня – от нежно-янтарного и золотого в центре до ярко-алого и даже синего по краям. Они не излучали жар, только мягкое, пульсирующее тепло и удивительный свет, который не резал глаза, а ласкал их, рассеивая тьму бархатными, оранжевыми кругами.

– Они – светлячки души леса, – прозвучал голос. Он был низким, убаюкивающим, как шум ветра в кронах. – Их пламя питается не дровами, а тихими радостями, храбрыми мыслями и забытыми добрыми делами. Там, где пролетают они, страх отступает, а растерянность находит дорогу.

Соня замерла, заворожённая. Одна из бабочек, крупнее других, с крыльями цвета расплавленной меди, плавно подлетела к ней и зависла прямо перед лицом. Соня почувствовала на щеке приятное, согревающее дуновение, как от дыхания на ладонь в холодный день. Она не боялась. Это пламя обещало не боль, а уют.

Гриша, преодолев первый миг изумления, осторожно протянул палец. Бабочка с крыльями в крапинку, как угли в пепле, опустилась на него. Её вес был почти неощутим, а тепло – ровным, комфортным, как от шерстяных носков у камина. Она не обжигала. Она согревала.

– Они могут показывать путь, – повторил лесной голос, и теперь он звучал отовсюду – из-под коряг, из гущи папоротников. – Но не на карте. Путь к смелости внутри. К тому, чтобы не бояться тени за шкафом или тишины в пустой комнате. Их свет рассеивает не темноту комнаты, а темноту неведения.

И бабочки, словно поняв, что их приняли, начали собираться. Они образовали висящую в воздухе гирлянду, мерцающую цепочку, и медленно поплыли вглубь леса. Дети, не сговариваясь, пошли за ними. Их стопы бесшумно тонули в ковре из опавшей хвои. Тёмные, пугающие очертания деревьев в свете бабочек превращались в волшебные скульптуры, в сказочных стражей. Каждый пень, каждый камень, освещённый этим живым светом, становился частью таинственной, но дружелюбной истории.

Они шли за танцующими огоньками, и страх, если он и был, таял, как иней под утренним солнцем. Вместо него появлялось любопытство, восхищение и странное чувство защищённости. Они были под охраной этих крошечных, пламенных созданий. Лес из угрожающего стал величественным, огромным и красивым.

Наконец, огненная гирлянда вывела их на маленькую, скрытую поляну. В центре её рос старый, дуплистый дуб. Бабочки облетели его и уселись на мохнатые ветви, превратив дерево в волшебный, светящийся новогодний символ – но живой, дышащий. Их отражение заплясало в крошечном лесном ручье, текущем у корней, удвоив магию. Здесь, в этом безопасном, освещённом круге, тьма отступила окончательно. Оставался только свет – тёплый, живой, дружеский.

– Даже в самой глубокой ночи есть огоньки, – прошептал голос дуба. – Иногда это звёзды. Иногда – фонари в окнах. Иногда – искорки надежды в собственном сердце. Важно помнить, что они есть. И иногда… иногда они приходят в виде бабочек.

Дети сели на мягкий мох у подножия дуба. Они не говорили. Они просто смотрели, как танцует огонь на крыльях их новых друзей, как свет играет на их лицах, отбрасывая тёплые, подвижные тени. Они чувствовали, как внутри них самих что-то загорается в ответ – маленькая, тихая уверенность, смелость, которая не кричит, а просто есть.

Постепенно, очень медленно, бабочки начали гасить свои огни. Одна за другой они превращались в тёплые угольки, затем в пепельные тени, и наконец – растворялись в ночном воздухе. Но поляна не погружалась во тьму. Свет, который они подарили, остался – не в воздухе, а в ощущении. В памяти о тепле. В знании, что они не одни.

Лес, дуб, поляна – всё начало терять чёткость, таять, как сон при пробуждении. Запах костра сменился запахом ванильной свечи в спальне. Ощущение мха под руками – натянутой простынёй.

Они снова были дома. Ночник по-прежнему мерцал своё крошечное, жёлтое пятно на стене. Мама сидела на стуле между кроватями, и в её глазах отражался тот самый свет – тёплый и понимающий. Папа заканчивал историю, и его слова были тихими угольками, ещё хранящими тепло.

– Страх часто живёт там, где нет света, – сказала мама, поправляя одеяло на Грише. – Но стоит зажечь хотя бы маленький огонёк – лампу, свечу, добрую мысль – и чудовища из теней превращаются в безобидные складки на занавеске.

– А самый стойкий свет, – добавил папа, – тот, что мы носим в себе. Смелость быть добрым. Умение улыбнуться в темноте. Вера, что утро обязательно наступит. Это и есть ваши огненные бабочки. Выращивайте их.

Соня кивнула, её глаза уже слипались, но на губах играла улыбка – отблеск того самого, медного пламени. Гриша зевнул, и в этом зевке, казалось, улетела последняя искорка, оставив после себя лишь глубокий, спокойный покой.

Комната была крепостью, островом света в океане ночи. А за окном, в чёрном небе, мерцали далёкие, холодные звёзды – другие светлячки, для других путешественников. И это было хорошо. Мир был полон света, нужно было только знать, где и как его искать.

А мама и папа, два самых главных светильника в их жизни, прошептали своё вечное, убаюкивающее заклинание:

«История окончена,

но волшебство всегда рядом,

стоит лишь закрыть глаза».

2. Танец ветра

В этот вечер за окном бушевала настоящая осенняя непогода. Дождь стучал в стекло частой, нетерпеливой дробью, а ветер гудел в водосточных трубах, выл в щелях и раскачивал ветки старого клёна, бросая на занавески сумасшедшие тени-марионетки. В комнате же было тихо, уютно и безопасно. Соня, закутанная в одеяло, слушала эту дикую симфонию за окном, представляя себе великана, который дудит в огромную трубу. Гриша, напротив, немного ёжился от каждого особенно сильного порыва. Мама зажгла ароматическую свечу с запахом корицы и печёных яблок, создав островок тепла и покоя. Папа подошёл к окну, посмотрел на бушующую стихию и обернулся к детям с хитрой, озорной улыбкой.

– Слышите? – спросил он, и его голос прозвучал таинственно сквозь шум ливня. – Это он не просто воет. Он… зовёт. Приглашает на бал.

– На бал? – удивилась Соня.

– Танец ветра, – кивнула мама, подливая масла в огонь свечи, отчего пламя заплясало. – Там нет пола и стен. Только небо, облака и музыка, которую создаёт сам маэстро Ветер. Он дирижёр, а всё вокруг – его оркестр.

Дети закрыли глаза. На этот раз они не исчезали, а… подхватывались. Сначала – ощущение лёгкого головокружения, будто их раскрутили. Потом – резкий, свежий, пьянящий запах грозы, озона, мокрой земли и свободы. Звук дождя за окном не стих, а трансформировался – стал звонким, многоголосым, окружающим со всех сторон.

Они открыли глаза на… Ничего. В смысле, на Всё. Они стояли на прозрачной, невесомой платформе посреди бескрайнего неба. Под ногами клубились, переливаясь серебром и перламутром, огромные, пушистые облака-матрасы. А вокруг, насколько хватало глаз, танцевала сама стихия.

Ветер здесь был не невидимой силой, а живым существом. Его нельзя было увидеть целиком, но можно было увидеть его следы, его тело, сотканное из потоков и вихрей. Он был прозрачным, как чистейший хрусталь, и в то же время переливался всеми оттенками неба – от бледно-голубого до свинцово-серого там, где он набирал силу. Он обвивал облака, придавая им причудливые формы – то драконов, то кораблей, то сказочных замков. Он раскачивал стаи высоко летящих птиц, будто это были бумажные змеи на невидимой нитке. И он… пел. О, это была музыка! Не мелодия в привычном смысле, а симфония шорохов, свистов, завываний и тишайших шепотов. Это был голос самого мира, древний и юный одновременно.