Лиса Алиса – Волшебные истории Сони и Гриши. Сны, которые живут рядом. Февраль (страница 3)

Радуга, совершив круг, начала медленно растворяться, не исчезая, а как бы впитываясь обратно в пространство Мастерской, оставляя после себя лишь тёплое, цветное послесвечение в воздухе. Сама Мастерская, сосуды с красками-эмоциями, тоже стали терять чёткость, таять.

И вот они снова сидели на полу в своей комнате. Серый свет за окном почему-то уже не казался таким унылым. Напротив, теперь в нём можно было различить десятки оттенков – серо-голубой, серо-сизый, серо-жемчужный. Коробка с карандашами у Сони вдруг показалась сокровищницей. А Гриша уже полз к отшвырнутому фломастеру – теперь он знал, какого он цвета. Цвета «Приключения».

– Мир полон красок, даже когда кажется серым, – сказала мама, подходя к окну. – Они прячутся в улыбке прохожего, в узоре на чашке, в воспоминании о лете. Нужно только захотеть их увидеть.

– А ещё, – добавил папа, поднимая с пола ярко-оранжевый карандаш, – наши чувства – это и есть самые лучшие краски. Когда нам грустно – мир становится синим. Когда мы злимся – красным. Когда спокойны – зелёным. Мы сами раскрашиваем свой мир. Так давайте выбирать яркие, тёплые, солнечные цвета!

Соня кивнула, взяла розовый карандаш и провела по краю листа – тонкую, нежную линию. Цвет «Первой Нежности». Гриша, схватив зелёный фломастер, с размаху нарисовал на своём листе закорючку, похожую на гору. Цвет «Озорной Смелости».

Серый день за окном продолжался, но в комнате теперь жила целая радуга. Она сияла в их глазах, отражалась в выбранных карандашах, витала в воздухе, пахнущем красками и детскими фантазиями.

А мама и папа, довольные тем, что смогли разогнать хмурые тучи над головами своих детей, прошептали, закрепляя волшебство:

«История окончена,

но волшебство всегда рядом,

стоит лишь закрыть глаза».

4. Лунная карусель

Ночь была не просто тёмной, а бархатной. Такой глубокой и насыщенной, что звёзды на ней казались не точками, а крошечными пробитыми дырочками в чёрном полотне, сквозь которые сочится свет иного мира. Луна, полная и тяжёлая, висела низко над крышами, отливая холодным серебром. Соня, прилипшая лбом к прохладному стеклу, следила за её неторопливым движением. Гриша, уже в кровати, вертел в руках игрушечную лошадку с облупившейся краской, но взгляд его тоже был прикован к лунному диску. В комнате царила та особая, густая тишина, которая бывает только в самом сердце ночи. Мама притушила все лампы, оставив лишь луну главным светильником. Папа, прислонившись к дверному косяку, смотрел то на детей, то на небо, и на его лице играла загадочная, почти лунатическая улыбка.

– Видите, как она медлит сегодня? – спросил он шёпотом, который был слышен так же ясно, как если бы он крикнул. – Не торопится за горизонт. Ждёт. Потому что у неё… есть развлечение. Но не для всех. Только для тех, кто ещё не до конца поверил, что ночь – это время сна.

– Лунная карусель, – прошептала мама, и её слова повисли в воздухе, как круги от брошенного в воду лунного камня. – Она вращается не на земле, а на самой границе снов и яви. Её кони вырезаны из лунных лучей, а гривы сплетены из падающих звёзд. Она катает по орбите сны, прежде чем отправить их в детские головки.

Дети закрыли глаза. И на этот раз переход был самым плавным и естественным. Они не проваливались и не взлетали. Они просто… приоткрылись. Сначала – лёгкая, сладкая тяжесть в веках, как от долгого созерцания огня. Потом – ощущение лёгкой, приятной прохлады, будто на лицо упала тень от облака, плывущего по ночному небу. И запах. О, этот запах! Лунного света, пыли с крыльев ночных бабочек, серебряной росы на паутине и далёкой, холодной космической пустоты.

Они открыли глаза и ахнули – тихо, беззвучно, потому что голос потерялся где-то в горле от восторга.

Они стояли на огромной, круглой, мерцающей платформе, которая парила в абсолютной пустоте. Под ней, далеко-далеко, как на дне колодца, тускло светилась игрушечная Земля с крошечными огоньками городов. А над ними раскинулось всё небо сразу – не полусфера, а целый купол, усыпанный бриллиантовыми россыпями созвездий. И в центре этого великолепия вращалась Она.

Лунная карусель. Это было самое нежное, самое изысканное сооружение, которое можно было представить. Её центральный столб был тонкой, изящной колонной из застывшего лунного света, переливающейся, как жемчужная раковина. От неё отходили тончайшие, почти невидимые нити-лучи, и на каждой висела не скамейка, а… существо. Не просто кони. Там был олень с ветвистыми рогами из хрустального инея. Лебедь с крыльями из опалового шёлка. Дельфин, выгнувшийся в прыжке, его тело сияло влажным перламутром. Крылатый лев с гривой из спутанных серебряных нитей. И даже дракончик, свернувшийся в кольцо, с чешуйками, как у зеркального карпа. Все они были неподвижны и в то же время полны скрытой жизни, будто замерли лишь на мгновение. Вся конструкция кружилась бесшумно, плавно, величаво, и от неё исходило мягкое, холодное сияние, озарявшее их лица лунными бликами.

– Добро пожаловать на ночной карнавал, – прозвучал голос. Он был звонким и чистым, как удар хрустального колокольчика, и в то же время глубоким, как сама ночь. – Выберите себе скакуна. Но помните – он выберет вас сам. По тому, какой сон вы носите в сердце сегодня.

Соня, заворожённая, сделала шаг к лебедю. Белоснежная птица склонила к ней длинную, изогнутую шею, и в её глазах-бусинах Соня увидела отражение тихого, спокойного сна о лесном озере и белых лилиях. Она осторожно забралась на его спину, обняв руками шею. Перья были прохладными и нежными, как лепестки лотоса.

Гриша потянуло к крылатому льву. Зверь повернул к нему свою гордую голову и тихо рыкнул – звук был похож на отдалённый раскат грома, смешанный с шелестом крыльев. В этом рыке Гриша почувствовал призыв к приключению, к полёту над горными хребтами. Он вскарабкался на льва и вцепился в его серебристую гриву.

Как только они уселись, карусель ожила. Точнее, ожили их скакуны. Лебедь Сони плавно взмахнул крыльями, и они оторвались от платформы, начав медленный, грациозный круг выше общего уровня. Лев Гриши мощно оттолкнулся и ринулся вперёд, описывая более стремительные, энергичные виражи. Сама карусель заиграла музыку – не механическую, а естественную. Это был перезвон ледяных сосулек на ветру, шепот вращающихся звёзд, мелодичный скрип далёких планет на своих орбитах. Это была музыка самой Вселенной, замедленная и превращённая в колыбельную.

Они кружились. Сона на лебеде парила, как пушинка, чувствуя, как ветерок, которого здесь не должно было быть, треплет её волосы. Ей казалось, что она вот-вот вспомнит что-то очень важное, древнее и доброе, что хранится на дне памяти всех людей. Гриша на льве ликовал. Он кричал от восторга, и его крик растворялся в космической тишине, не нарушая её. Он чувствовал себя покорителем ночных просторов, рыцарем Лунной Королевы.

– Каждый виток – это петля времени, – объяснил голос, теперь звучащий из центральной колонны. – Вы не просто катаетесь. Вы наматываете на эту ось хорошие сны. Чем веселее и смелее вы будете, тем ярче и слаще будут сны, которые карусель отпустит в мир сегодня. Вы – её механики радости.

И они старались. Соня улыбалась своей лебедушке и пела ей тихую песенку, и от этого лебедь светился ещё ярче. Гриша подбадривал льва, и тот летел быстрее, делая немыслимые виражи. Другие сказочные животные на карусели тоже начинали проявлять характер: дельфин весело подпрыгивал, олень важно вышагивал по воздуху, дракончик пускал из ноздрей безвредные струйки серебристого «дыма» – спящих сновидений.

Они кружились, казалось, целую вечность, но время здесь текло иначе. Оно было тягучим, сладким, как мёд. И с каждым кругом они чувствовали не усталость, а наоборот – лёгкость, наполненность тихим, лунным счастьем.

Но даже у лунной карусели есть свой график. Её вращение стало замедляться. Музыка стихла, превратившись в тихий, затухающий гул. Скакуны один за другим возвращались на свои места на платформе, замирая в прежних позах. Лебедь бережно опустил Соню на ноги. Лев позволил Грише сползти с его спины и ткнулся холодным носом ему в ладонь на прощание.

– До следующей ночи, – прошептал голос колонны, и его звук стал рассеянным, как свет перед рассветом. – Помните этот полёт. Помните, что даже в самой тёмной ночи есть место для праздника. И что самые лучшие сны часто приходят не из глубины, а с высоты.

Платформа под ногами стала прозрачной. Звёзды над головой замигали чаще, словно прощаясь. Ощущение невесомости сменилось твёрдостью матраса. Холодок лунного света на щеках – теплом щеки, прижатой к подушке.

Они были дома. Луна теперь светила прямо в окно, заливая комнату молочным, волшебным светом. Мама сидела в луче, и её лицо казалось высеченным из мрамора – прекрасным и спокойным.

– Некоторые думают, что луна холодная, – сказала она, глядя на светило. – Но она просто другая. Её тепло – не для кожи, а для души. Она согревает мечты.

– А карусель, – добавил папа, указывая пальцем на луну, – это её способ убаюкать мир. Не усыпить, а именно укачать. Как ребёнка на руках. Чтобы все тревоги уснули, а на их место пришли волшебные истории.

Соня кивнула, её глаза уже закрывались сами, а в ушах ещё стоял тот звонкий, хрустальный перезвон. Гриша зевнул, и в зевке его, казалось, улетела последняя серебристая искорка от гривы льва.