Лира Алая – Ее кровь, его тьма (страница 40)

От этого я вцепилась в его рубашку, прижимаясь сильнее.

— Не оставляй меня, пока я сплю, — еле выдавила я из себя. Голос дрожал, будто я всё ещё тонула где-то в холодной глубине, и только он тянул меня вверх.

— Теперь уже никогда, любимая, — его голос звучал ниже, чем обычно, и в нём чувствовалось обещание, которое не дают напрасно. И, чувствуя его нежный поцелуй, я поддалась сладкому забвению, скользнув в темноту, где всё ещё звенело эхо его слов.

****

Я не могла говорить, только смотрела на него, пытаясь понять — это сон? Мир возвращался медленно, будто я выныривала из глубины сна на поверхность. Первым я ощутила тепло — не своё, а его. Затем дыхание. Затем — тяжесть реальности, сладкую и больную одновременно. Его губы касались моей кожи, горячие, живые. Этот жар был доказательством, что он здесь, рядом, а не во сне.

Я хотела сказать что-то, чтобы успокоить его. Ведь я только что умерла на его руках, что уже случалось с ним когда-то. Но из уст вырвался только хрип. Воздух разрезал горло, как стекло, и я лишь слабо дернула пальцами, будто пытаясь коснуться его лица.

Он осторожно притянул меня ближе, укутывая в одеяло, словно ребёнка. Его руки были бережны, почти нереально ласковы, и от этого я снова ощутила, как по телу проходит волна жара, и слёзы, теперь — тёплые, живые. Я ощущала его волнение в каждом движении. Их было слишком много, как у обычного человека. Тогда как обычно он просто наблюдателен — спокоен, собран, холоден. Сейчас же он будто разучился владеть собой.

— Мне снился кошмар, — сказала я шёпотом. Голос был слаб, и попытка поднять голову отозвалась болью, будто внутри кто-то сжал моё сердце. Я рухнула обратно ему на грудь. Он гладил мои волосы, как будто хотел стереть остатки ужаса, прикасаясь к ним так, словно каждая прядь могла рассыпаться.

— Боюсь тебя огорчать, любимая. Но это был не сон. Слова эти впились под кожу, и я вдруг ощутила, как жар прошёлся, обмурашивая каждую клеточку моего естества. Любимая? Я смутилась от такого откровения, будто впервые услышала слово, которого ждала целую вечность. Оно согревало, но и жгло, как солнце после долгой зимы. Тут же вспомнила, что не всё из моих воспоминаний было кошмаром. Где-то между страхом и болью был свет — его голос, его руки, его взгляд.

Я поднялась, облокачиваясь на руку. Меня не остановило даже лёгкое головокружение. Всё тело было тяжёлым, но жажда понимания сильнее усталости. Я прямо посмотрела в его глаза. Мне нужно было знать, что не приснилось всё это. По крайней мере та часть, от которой сейчас заходилось сердце.

— Ты любишь меня? — выдохнула я, и губы чуть дрогнули в улыбке. Слова вышли почти беззвучно, но я знала, что он услышит. Ещё более смущающий вопрос, такой откровенный, что сердце зашлось, будто боясь ответа.

— Тише, сладкая. Пожалей своё сердце. Я его только завёл, — улыбаясь, он притянул меня к себе и поцеловал. Поцелуй этот был мягким, но в нём чувствовалось что-то первозданное — будто мир снова создавался из этого прикосновения.

— Да, люблю тебя, сладкая, — шептал он мне в губы, продолжая целовать. А я тонула в его глазах, действительно полных любви и нежности. Каждое слово его касалось меня, как шелк, и я понимала, что живу только в этот миг.

— Прости меня, что, чтобы это осознать, мне пришлось почти потерять тебя. — Он притянул меня ещё ближе и обнял, прижимая к себе, будто хотел впитать в кожу моё дыхание. Его объятия были теплом и покоем, и в них мне захотелось остаться навсегда.

Глава 42

— Но как же Илерия? — слова сорвались сами, тихо, почти шёпотом. Имя, как игла, кольнуло воздух между нами.

Он опять посмотрел мне в глаза, и в них читалась серьёзность. Но я не находила там той боли, что видела раньше, когда он рассказывал про неё. Боль ушла — осталась тень, но тень спокойная, как эхо прожитого.

Он словно принял, простил, отпустил.

— Вчера я понял, что женщину, которую я тогда любил, никогда не существовало, — произнёс он медленно, будто отмеряя каждое слово. — Верна, я искренен с тобой сейчас.

Он взял мою руку и поцеловал в ладонь. Его губы были тёплые, мягкие. Но этот поцелуй был не страстью — обетом. Этот жест меня захватил.

Я замерла, чувствуя, как к горлу подступает волна нежности, как будто он своим прикосновением склеивал во мне всё, что было разбито.

— Та женщина врала мне, предавая моё доверие. Но я ей благодарен, что осознал контраст чувств.

Он говорил так спокойно, но я чувствовала, какой трудной ценой далось ему это спокойствие.

— Я вспомнил о тебе тогда, хотя на какое-то время забыл обо всём. Моё тело среагировало очень быстро. Прости ещё раз, что оставил тебя, — он прислонился своей щекой к моей руке и закрыл глаза.

И я могла обидеться, могла злиться, но ощущала лишь тепло, нежность и любовь. Всё остальное растворилось, как пепел на ветру.

Я улыбнулась.

— Тебе придётся искупать свою вину передо мной всю жизнь, — наигранно серьёзным тоном произнесла я, стараясь не улыбнуться, но уголки губ всё равно дрогнули.

Он открыл глаза, посмотрел с удивлением и мягко улыбнулся.

— Если к тебе вернулся юмор, то с тобой точно всё в порядке, — сказал он, и в следующую секунду, с кошачьей ловкостью, повалил меня на постель.

Его движения были лёгкими, игривыми, и я не успела ничего понять, как он нежно щекотал меня по всему телу, заставляя хохотать до слёз.

— Михаэль! Я боюсь щекотки! — кричала я, заливаясь смехом, извиваясь в его руках. Смех очищал, он смывал весь страх, весь ужас прошедших дней.

— Чего я ещё о твоём теле не знаю? — остановился он на мгновение, но лишь для того, чтобы поцеловать мои губы.

Поцелуй этот был сладким, с привкусом смеха и счастья.

— Я люблю тебя, — шепнула я, вкладывая в слова всё, что чувствовала. Это признание звучало просто, без громких эмоций, но за ним стояла вся моя сущность.

— Я знаю, моя любимая, — ответил он. И в этих трёх словах было столько тепла, что я затаила дыхание.

— Нет, я серьёзно. Это не яд или ещё что-то. Когда я умерла, там тоже был ты. Там не было яда.

Я говорила тихо, но с каждым словом во мне росло спокойствие — то самое, когда человек впервые говорит правду не о мире, а о себе.

— И помнишь тот сон? Может, он был пророческим… но ты и правда меня спас. Твой зов, твои чувства и моя любовь к тебе… — я ласкала его нежными прикосновениями, касаясь лица, волос, шеи. Хотелось его всего изласкать — такого живого, такого близкого.

Он слушал, не перебивая.

Я видела, как с каждым движением моих пальцев по его коже напряжение уходит, как он растворяется во мне, будто впервые позволяет себе быть просто мужчиной, не вечным стражем, не вампиром, а живым.

— Был один способ избавить тебя от яда…

Его голос стал низким, и от этого в груди что-то сжалось.

— Почему ты молчал? — возмутилась я, чувствуя, как возмущение сквозит сквозь нежность.

— Для этого бы пришлось тебя убить, — спокойно сказал он. — Вампиры не пьют кровь умерших — это как яд. Поэтому остановка сердца нейтрализует действие.

Он посмотрел мне в глаза.

— Всё что угодно, но на такое я не был готов.

Я смотрела на него и понимала, сколько в этом было его заботы, его страха, его любви.

А ещё я осознала, что вчера он уже знал: это не яд заставил меня признаться в чувствах. Что это было настоящее. И от этой мысли я закраснелась, пряча лицо в ладонях.

Сделав глубокий вдох, я чуть приоткрыла пальцы и подсмотрела одним глазом за ним — таким красивым, улыбающимся, спокойным.

— Ты вчера всё знал, — с напускной обидой в голосе произнесла я, но в словах всё равно звенела нежность, которую я не могла скрыть.

— Мне никогда не надоест, как ты смущаешься каждый раз, — ответил он, дразня.

— Смотрю, ты наслаждаешься, — я прищурилась, но смех всё равно пробился.

— Да, сладкая. Не вижу ни одного повода не наслаждаться тобой.

От его голоса по мне прошли мурашки. Он знал, как звучит, знал, что делает со мной одним только тембром.

— Ну тогда я тоже хочу наслаждаться тобой, — прошептала я, притянув его за шею, выгнувшись навстречу, чтобы коснуться его губ.

— Этот контраст от смущающейся школьницы до дерзкой сучки… — он чуть прикусил мою губу, — …заводит меня больше всего.

Это пошлое слово, произнесённое с такой непозволительной нежностью, обожгло меня. Он говорил его почти шепотом, с хрипотцой, и я чувствовала, как от его дыхания кожа покрывается мурашками.

Он прикусил мою губу, вдавливая меня в матрас, и я уже ощущала, как его возбуждение давит на мой живот, тяжёлое, живое.

— Сладкая моя, — выдохнул он, но вдруг отстранился, прижимая ладонь к моей груди, словно удерживая сердце. — Давай побережём твоё сердечко, а то оно уже заходится.

Я закрыла глаза, выдыхая.

— Со мной всё хорошо, чувствую себя прекрасно, — с протестом произнесла я, притягивая его обратно, не желая терять ни секунды этого тепла, этого дыхания, этого человека.

Он мягко рассмеялся, его грудь вздрогнула под моей рукой.

— Я попросил Марту позвать доктора, на всякий случай. Он будет через пару часов.

Мне нравилось, что он заботится обо мне. Даже в такие минуты — где, кажется, нет ничего, кроме страсти.